Педагогическая деятельность А.К.Лядова Стилистическое влияние на учеников.


Конкурсная работа на Российском конкурсе студентов музыкальных училищ им. С.В.Рахманинова в Великом Новгороде
Педагогическая деятельность А.К. Лядова.
Влияние творческой личности А.К. Лядова
на его учеников
(на примере цикла С.С. Прокофьева "Мимолётности").
Выполнила:
студентка III курса
отделения «Теория музыки»
Зинаида Владимировна Слободзян
Руководитель:
преподаватель
музыкально-теоретических дисциплин,
Никитина Лариса Николаевна
Образовательное учреждение:
Псковский областной колледж искусств им. Н.А. Римского -Корсакова.
Г. Псков. ул. Воеводы Шуйского. д. 2
artmus@bk.ru
Псков, 2015
Содержание
Вступление…………………………………………………………….......3
Глава I.
1) «Консерваторский мученик Анатолий»…………………………5
2) «Я прозой жизни так объелся…» ………………………………..6
3) «Берегись Лядова» ………………………………………………..8
4) «Всё не зря» ………………………………………………………10
Глава II.
1) «Вредный элемент» ………………………………………………12
2)«На кой ляд мы станем ему показывать?» …………….…………15
3)«Прокофьев - это несомненный талант, а пишет…черт его знает что….» …………………………………16
Глава III……………………………………………………………………18
Заключение ………………………………………………………………..25
Библиография…………………………………………………………….26
Вступление.
Анатолий Константинович Лядов (1855 – 1914) – русский музыкант, выдающийся композитор, талантливый дирижер и педагог, творчество которого пришлось на переходный период XIX – XX веков в русской музыке. А.К. Лядов воспитал несколько поколений музыкантов, композиторов, теоретиков, дирижеров и исполнителей. Его педагогическая деятельность охватывала Санкт-Петербургскую Консерваторию и Придворную Певческую капеллу, педагогический стаж композитора составляет тридцать шесть лет.
Объектом исследования в данной работе является педагогическая деятельности А.К. Лядова. Предмет исследования - его педагогические принципы и влияние личности Лядова- педагога на творческое развитие его учеников.
Целью данной работы стало изучение педагогической деятельности А.К. Лядова, его педагогических методов и принципов работы, его взаимоотношения с учениками. Безусловно, в рамках данного исследования не возможно проследить влияние творческой личности композитора на всех его учеников. Однако, в работе делается попытка проанализировать влияние творческого метода Лядова на одного из самых талантливых и, в то же время, самых "дерзких" учеников А.К. Лядова - С.С. Прокофьева.
Задачи:
Изучение деятельности А.К. Лядова-педагога;
Изучение эстетических и педагогических принципов А.К. Лядова;
Изучение влияния педагогической деятельности А.К. Лядова на творчество его учеников, в частности – на С.С. Прокофьева;
Методы:
Изучение документальных материалов, посвященных педагогической работе А.К. Лядова;
Изучение музыковедческой литературы, посвященной творчеству А.К. Лядова;
Наблюдение
Сравнение
Анализ
Синтез
Несмотря на широкую известность творчества Лядова существует не так много материалов о его жизни и творчестве [2,3,5,6] Ещё меньшее количество исследований посвящено педагогической деятельности этого композитора[статьи в 3,4].
В то же время, педагогическая деятельность занимала важное место в жизни композитора, и её исследование, возможно, позволит более полно отразить многие личные качества Анатолия Константиновича, и с новой стороны осветить природу эстетических взглядов нескольких поколений русской композиторской школы.
Работа может быть интересна студентам и преподавателям музыкальных образовательных учреждений, исследователям творчества А.К. Лядова и исполнителям. Результаты работы могут быть использованы в лекторской и педагогической работе.
Глава 1.
1)«Консерваторский мученик Анатолий»
Педагогическая деятельность является одной из важнейших граней многосторонней творческой личности Лядова. 8 апреля 1878 года А.К. Лядов, как «бывший ученик Консерватории», был назначен на должность преподавателя элементарной теории обучающимся в Консерватории ученикам Морского ведомства. Педагогическая деятельность композитора началась рано и продолжалась до самой его смерти. Осенью 1878 года А.К. Лядов принял классы теоретических дисциплин у исполнительских отделений Санкт-Петербургской Консерватории. В 1884 Лядов становится преподавателем Придворной Певческой Капеллы. С 1886 года Анатолий Константинович – профессор Санкт-Петербургской Консерватории.
А.К. Лядов воспитал целое поколение деятелей русского искусства XX века. В числе его учеников: композиторы - С. Прокофьев, С. Майкапар, Н. Мясковский, Б. Асафьев, А. Оссовский, М.Ф. Гнесин, В. Беляев, И.И. Чекрыгин, А.А. Оленин, В.А. Золотарёв, М.О. Штейнберг, А.В. Александров; дирижеры - Н. Малько, Д. Похитонов, М. Бихтер, А.М. Пазовский, Л.П. Штейнберг; пианистка - Н. Голубовская, оперные артисты – И.В. Ершов, П.З. Андреев и многие другие.
Основными документами для изучения педагогической практики Лядова являются дневники, письма и воспоминания его учеников[4,8,9,14].Отличительной чертой педагогической работы Лядова является сочетаниелюбви к своему предмету и отвращения к преподаванию, как времяпровождению. «Необходимость в течение большей части жизни приносить в жертву этому труду огромную часть времени и сил повышала неприязнь Лядова к своей педагогической работе» [5, с. 100] «Вообще было заметно, что этот крупнейший по даровитости композитор нес свои педагогические обязанности, как тяжелую обузу» [4]. «Скоро ли будет совсем тепло и совсем исчезнут морозы? Хочу солнца, цветов, курочек и полной свободы. Ах! Как мне надоело давать уроки, сказать не могу!»[3, с.97].
Возможно, причиной отвращения было небрежное, формальное отношение учеников к предметам Лядова, их малая музыкальная одаренность. «Большинство учащихся … относилось к занятиям по гармонии очень небрежно, часто пропуская уроки и занимаясь спустя рукава» [4].Большую часть своей педагогической деятельности Анатолий Константинович посвятил преподаванию «обязательных» теоретических дисциплин, где в классе его встречала «разношерстная»толпа исполнителей. Только в 1901 году Анатолий Константинович получил специальный курс контрапункта и фуги для учеников - теоретиков, а с 1906 года — курс практического сочинения. «Наблюдательность и психологическое чутье позволяли Лядову совершенно безошибочно определять музыкальную индивидуальность своих учеников» (Е. Браудо, “А.К. Лядов”, статья).Различие во взглядах на музыкально-теоретические дисциплины, их необходимость и роль в музыкальном образовании, неспособность бо́льшихклассов к восприятию не удовлетворяли такого чуткого педагога, как Лядов. «Многие из-за недостаточного своего общего и музыкального развития совершенно не понимали, какое большое значение имеет основательное изучение гармонии для всей их музыкальной работы в любой области, будь то игра на фортепиано, скрипке, виолончели или пение» [4].
Ещё одной возможной причиной нежелания преподавать, было то, что чрезвычайно тонко чувствующая творческая натура Лядова не переносила рутинных забот, нераздельно связанных с педагогикой. Постоянная необходимость следовать расписанию, объяснять один и тот же материал по многу раз, проверять работы ставила творческий гений в зависимое положение. «Я с ужасом думаю о консерватории: ми мажор имеет четыре диеза, что такое до-ми? и т.д. И ведь это всю жизнь!» [5, с. 100]«Я – «вольная птица». Меня никогда слово «должен» не могло заставить что- либо сделать. Моё желание – мой закон. Может быть (даже, наверное), это и худо – да уж я – таков» [3, с. 103]. По этим и, возможно, каким-либо другим причинам, Лядову была свойственна молчаливая, тоскливая манера ведения урока. «Он не отличался в классе особенным оживлением и относился к занятиям, как к довольно скучной необходимости…. такой облик Лядова,— с ленцою в движениях и с прищуренным взглядом, как человека несколько утомлённого,— вообще был свойственен ему, и не только при ведении занятий...» [14]
Но, несмотря ни на что, авторитет Лядова-педагога был велик. «В сущности, система Лядова выросла из системы его профессора Ю.И. Иогансена, моя — из лядовской»(Н.А. Римский-Корсаков) [12]. Придерживаясь в курсе, базовых основ, Анатолий Константинович вводил также собственные методы преподавания гармонии, полифонии, формы и других предметов. Лядову были свойственны «огромный и ясный теоретический ум с ясно осознанными принципами и планом преподавания, меткость, точность и изящество объясняющих формул, мудрая сжатость изложения» (Л.Саминский)[по 11].
2)«Я «прозой жизни» так объелся…»
Для Лядова характерны начитанность, обширные познания в истории искусств и музыки в частности.Анатолий Константинович постоянно «горел каким-нибудь новым увлечением — книгой ли, художником ли, новым ли знакомством с интересным человеком» (Оссовский) [по 11]. Тонкий ценитель, наибольшее предпочтение он отдавал классической музыкальной школе: «Бетховена, Шуберта... Шопена — обожаю» [11].В особенности восхищался творениями И.С. Баха, В.А. Моцарта и Л. в. Бетховена, «учитесь писать фуги у Баха, изучайте формы у Бетховена, а чистоту голосоведения найдете у Моцарта» [12], - советовал он своим ученикам.А.К. Лядов высоко ценил также и Ф. Листа с Ф. Шопеном, в конце жизни ему стал близок Р. Вагнер. Среди русских композиторов ему были близки сочинения М.И. Глинки, П.И. Чайковского и Н.А. Римского-Корсакова.
Анатолию Константиновичу в общении с другимибыли важны интеллигентность, воспитанность человека, красота его внутреннего мира. «Надо быть аристократом чувства, ума и вкуса. Особенно развивать надо вкус. Ведь и честность и всякая добродетель – дело вкуса»[3, c. 73].«Толечку мало кто ценит и понимает так, как он того заслуживает! Это идеалист в глубоком смысле слова, не говоря уже о том, какой это большой художник, такие люди редко рождаются», — замечал М. П. Беляев свое дочери [18].
В литературе предпочтение Лядов отдавал творчеству А.П. Пушкина и И.С. Тургенева. Читал М.Ю. Лермонтова, А.П. Чехова, Л.Н. Толстого, М. Горького, И.В. ф. Гёте,М. Метерлинка,О. Уайльда, Г. Ибсена, но Тургенев с Пушкиным, всегда оставались для него «№1»[3, c. 89]. «Пушкин – изумительное явление на земном шаре» [3, c. 81], «Всех бы поэтов мира отдал бы за Пушкина» [3, c. 70], «Тургенев- везде Тургенев, даже и в переводе очарователен. Я Вам не могу передать, какое испытываю наслаждение, читая его» [3, c.75]. Немало внимания Лядов уделял творчеству О. Уайльда и М. Метерлинка. «Я выписываю из-за границы портреты Метерлинка и Уайльда. Бёклин у меня есть чудный. Всех троих сажу в рамки и ставлю на свой письменный стол. Самые мои любимые люди. Как мне отвратителен Толстой со своим реализмом, страхом смерти и своей практической мудростью – передать не могу. А уж про Горького и говорить нечего» [3, c. 106]. Лядов одним из первых в России оценил творчество поэтов – символистов. Чтение произведений Метерлинка вдохновило Анатолия Константиновича на создание симфонической сюиты «Легенды» (неокончена). «Я обожаю своего Метерлинка (т.е. свою музыку к Метерлинку). Моя музыка с настроением Метерлинка так слилась (для меня), что я не могу отделить одно от другого» «Ах! Какой у меня будет «Метерлинк»! Сколько грусти, сколько «страху жизни», сколько паутинок, непонятных для живота» «Я положительно влюблён в своего «Метерлинка»!» [3, с. 82 - 83].
Вкусы Лядова в изобразительном искусстве представляют большой интерес. Если в музыке и литературе он отдает предпочтение деятелям и творениям классической школы, отвергая новые веяния, появлявшиеся в творчестве Толстого, Горького или произведениях молодого поколения композиторов, то в живописи – наоборот.Композитор весьма сухо относился к современной ему реалистической школе, особенно русской: «…иду на «Передвижную». Не жду удовольствия. Очень уж они все сухи и исходят из «Бурлаков» Репина» [3, c. 88]«Был вчера на выставке «передвижников». Впечатление безнадежности. Всё тоже: серо, тускло, «современно» и без фантазии.…Необразованность, неначитанность так и сквозят» [3, c. 102]«Нестеров – довольно обыкновенный художник. Он для меня мало «тонок». Написанный «монах» - ещё не представляет собой поэзию. Мне понравилась только одна картина «Св. Дмитрий-царевич», есть и недурные ландшафты, но вообще – все обыденно, для меня, конечно» [3, c. 95]. Но, совершенно неожиданно, Лядов находит для себя искусство импрессионистов: «Я очень полюбил последнее слово в живописи: в нем я нашел себе отзвук. Но надо мной все или смеются или подозревают меня в притворстве» [3, c. 100]«Если Вы не будете кричать: «Ах, Бёклин! Ах, «Остров мёртвых»! О, чудо! Восторг! Гениально! Я с Вами раззнакомлюсь» [3, c. 85].
В подобной заинтересованности его в литературе, живописи выделяетсяособенная черта характера композитора. Во всех проявления искусства Анатолий Константинович искал возможность отстраниться, «спрятаться» от суеты, непостоянства и неискренности жизни. «Я «прозой жизни» так объелся, что хочу только необыкновенного - хоть наголову становись» [3, c. 95]«Есть ли что страшнее жизни? Даже, когда счастлив, и тогда страшно. Во всем обман, все только временно, вечного ничего нет…» [3, c. 75] «В искусстве - я хочу есть жареную райскую птицу» [3, c. 101]. Такой совершенный сказочный мир композитор пытался создать в своих музыкальных сочинениях
3) «Берегись Лядова».
Сложный характер педагога вызывал у учеников Лядова противоречивые чувства. «Прошедшие лядовскую школу вспоминали о ней, как о суровой, «строгой»» [5, с. 102]. «Берегись Лядова» - «be – re – gisla – do – fa». На эту тему один из самых известных учеников Лядова, Н.Я. Мясковский написал фугу. «Лядова я вспоминаю с восхищением, благодарностью и… с ужасом» [10]. «Когда я думаю о предстоящей фуге, у меня мороз по коже прохватывает: опять эти насмешки Лядова, опять отсутствие стиля, одним словом, все те прелести, о которых Вы уже имеете понятие» [8, с 310].
«Лядов был не очень приятен во время уроков, и если что мы любили, так это те случаи, когда он, желая показать какую-нибудь модуляцию, импровизировал за роялем в строгом четырехголосном стиле. Это он делал мягко, красиво, «вкусно», четко ведя все четыре голоса и выделяя тот, на который надо было обратить внимание» [8, с. 370].
Рассказы о том, как проходили уроки Лядова, сохранились во многих воспоминаниях, все они содержат похожие описания,иногда - с добавлением некоторых деталей. Анатолий Константинович «на лекции приходил со скучающим и недовольным выражением лица, заниматься обыкновенно начинал не сразу; долгое время, стоя спиной к нам, смотрел в окно, после чего садился за рояль, в ленивой позе начинал еле слышно перебирать клавиши, причем из-под пальцев его начинали звучать очаровательнейшие аккорды и гармонические обороты. Минуты через две-три он очень неохотно говорил: «Ну, давайте ваши работы». Мы подавали ему свои задачи по гармонии. Он брал в руки карандаш, не говоря ни слова отмечал наши ошибки, и с тем же скучающим и неохотным видом возвращал наши работы обратно» [5]; «проигрывая очередные задачи и находя квинты, октавы или перечения, он особенно внятно и выпукло выявлял на рояле своими пухлыми пальцами встреченные промахи, так что для всего класса погрешность товарища делалась вполне ясной, этим, собственно, и ограничивалось воздействие учителя на ученика. Поправлять найденные и указанные ошибки он предоставлял самому ученику»[14]. «Первый урок был коротким – Лядов объяснил только пользование тремя ступенями, но, начиная со второго урока, большая часть времени уходила на проверку задач. Он садился к роялю, наша же небольшая группа окружала его. «Глаз у Лядова был отличный: он немедленно видел все ошибки и отмечал их обгрызком карандаша, вынутым из жилетного кармана: 5, если параллельные квинты, 8, если параллельные октавы, 58 (это уже вовсе плохо, но иногда случалось), если одновременно и квинты и октавы. Сердился, когда работа была написана грязно или неряшливо, а это часто бывало, особенно у Кобылянского и у меня» [8, с. 168]. Лядов «с брезгливой миной, еле роняя слова рисовал на доске задачу… и с особым ленивым изяществом, со страдающим лицом разыгрывал на рояле ученические задачи, неподражаемо вылавливая оттуда всякую нечисть» [5, с.101].
Судя по воспоминаниям, из всей обязанностей педагога Лядов больше всего не любил проверку выполненных учениками упражнений. Здесь не было живой музыки, тонко скрытого внутреннего мира произведения. Майкапар вспоминает случай из того времени, когда он только начинал обучение у Лядова: «я … встретивши Лядова как-то на лестнице, показал ему маленькую трехголосную фугу в си-бемоль-миноре, которую написал не зная еще никаких правил теории. Помню, как он, взявши в руки написанный мной листок нотной бумаги, лениво достал из кармана карандаш и, просматривая мою фугу, отметил ошибки. Затем, ни слова не говоря и даже не взглянув на меня, вернул мне рукопись обратно, нисколько не заинтересовавшись моей композицией» [4].
«Зато те из приносимых нами работ,— будь то хорал, с сопровождающей мелодической фигурацией, или менуэт, скерцо,— которые ему нравились, он отлично и с видимым аппетитом исполнял, и так хорошо это у него выходило, что автор не узнавал своего произведения, совершенно преображённого в элегантной игре Лядова» [14].
Но часто в сочинения учеников «внутренний мир» проявлялся «слишком ярко». Лядов не принимал модернистских идей появлявшихся в то время в музыке, особенно не приветствовал он подобные тенденции в работах своих учеников. «Если же кто-нибудь начинал «дерзать», Лядов сердился, говоря: «Я не понимаю, зачем вы у меня учитесь? Поезжайте к Рихарду Штраусу, поезжайте к Дебюсси»» [по 12].
Основой для написания любого произведения Лядов считал знание базовых правил и понятий, поэтому, даже будучи по своей природе эмоциональным человеком, старался строго направлять учеников к настоящей музыке через изучение её технической стороны. «Лядов в занятиях со мною ставил во главу угла задачу овладения музыкальной техникой, разумея при этом усиленную работу над контрапунктом на «данный голос» (cantus firmus). «Чтобы получить свободу писать, что хочешь и как хочешь, для этого,— говорил он мне неоднократно,— нужно овладеть контрапунктом. Всё тогда пойдёт как по маслу»» [14]. Анатолий Константинович «с деспотической настойчивостью требовал неуклонного соблюдения всех правил и ограничений… Вместе с тем он старался выработать у учеников сознательное отношение к этим ограничениям…» [5, с. 102]. Лядов добивался от своих учеников технического совершенства, развития внутреннего слуха и вкуса, ясного понимания теоретических начал, законов гармонии, полифонии, формы, которые должны были лечь в основу их будущих произведений. «Надо почувствовать форму, надо, чтобы через неё и все почувствовали, что вы хотели сочинить именно то, а не другое» (Асафьев)[11].
Большое значение Лядов придавал оформлению заданий, очень кропотливый и аккуратный сам, он и учеников призывал к чистоте и каллиграфичности письменных упражнений. «Лядов требовал, чтобы с каллиграфической стороны задачи были написаны чисто и аккуратно, и в этом, конечно, был прав; мы же помнили, что Бетховен писал грязно, и потому не думали, что нам следует поступать иначе» [8, с. 285]«А задачи вы пишете плохо, с грязным голосоведением и при полном отсутствии стиля. Да и написано-то как неаккуратно! Ну что это, - тыкал он коротким пальцем в чью-то злополучную тетрадку, - какие-то мосты с арками!» [8, с. 284].
Лядов – педагог очень редко выходил из себя, и, если и выражал своё недовольство, то в своей характерной небрежной манере. «Как-то на уроке, очевидно под влиянием большого количества найденных им [Лядовым] в работах учеников ошибок, он сонным и вялым голосом сказал нам: — И к чему вы все учитесь? Ведь из вас никто никогда даже польки не сочинит!» [4].
4) «Всё не зря»
Лядов-педагог удивительно парадоксален. В нем мы видим единство двух разных личностей, вместе составляющих характер композитора. С одной стороны – вдохновенный мечтатель, увлекающаяся личность, тонко чувствующая малейшие проявления жизни; «По-моему человек рожден ничего не делать – петь песни и смотреть на небо. Всё «трудолюбие» сочинили учителя гимназии и классные дамы» [3, c. 77]. С другой – суровый требовательный педагог, не дающий воли необоснованным фантазиям учеников: «…необычайная строгость в требованиях, даже придирчивость, исключительная методическая ясность, необыкновенный вкус и чрезвычайно острое критическое чутье очень прочно укрепили нашу [класса Лядова] технику и развили чувство стиля» [10].
Не всегда сразу Лядову удавалось повлиять на «вихрастые головы» учеников, у многих сохранялось непонимание необходимости изучения предметов Лядова. Но, несмотря на это, если первоначальные впечатления приписывали Лядову «лень» и даже «некоторую брезгливость» в работе, то последующие упоминания об учителе «дышат» уважением и благодарностью. «И все-таки,…пройденные у него [Лядова] два курса принесли мне неизмеримую пользу…ко второму уже курсу почувствовал, что под моими сочинениями начинает строиться прочный фундамент. Я научился до некоторой степени критиковать свои произведения, научился исправлять неудачные места и обогащать композиции более сложными и интересными аккордами и аккордовыми исследованиями, не топтаться на месте в одной и той же тональности, а сознательно, по собственному желанию, делать модуляции…» [4].
Глава II.
«Вредный элемент»
А.К. Лядов воспитал несколько поколений музыкантов, учеников Консерватории и Певческой капеллы. Одним из самых известных и талантливых его учеников был Прокофьев. Яркая одарённость у Прокофьева сочеталась с высоким уровнем интеллектуального развития и взрывным характером, поэтому было бы интересно проследить развитие взаимоотношений с ним А.К. Лядова.
С.С. Прокофьев поступил в Консерваторию в 1904 году, на теоретический курс Лядова и Римского-Корсакова, который «считался более шикарным» [8, с 162] и попал в класс гармонии к Лядову. В описании консерваторского периода в своей «Автобиографии» Прокофьев постоянно упоминает имя учителя.При изучении автобиографических и дневниковых заметок Прокофьева, первоначально может возникнуть впечатление, что их отношения с Лядовым не сложились, что имели место противоречия и конфликты.«Лядов прямо считает меня вредным элементом» [9, с. 354].Чаще всего Сергей Сергеевич описывает учителя не с самой лучшей стороны, подчеркивая не достоинства, а недостатки педагога.«Лядов по-прежнему был равнодушен и ворчлив и часто пропускал уроки» [8, с. 177].
Возможно, здесь сыграла роль разница характеров ученика и учителя. Темпераментный, порывистый, общительный Прокофьев был полной противоположностью спокойного, неспешного, замкнутого Лядова. На отношениях педагога и ученика не могло не отразиться увлечение Прокофьева современной музыкой и частое пренебрежение правилами. «Я, по крайней мере, по молодости лет так никогда и не соединил уроков Лядова со своими композиторскими планами. В свободное время я продолжал сочинять, как прежде, с удовольствием, к задачам же по гармонии относился как к скучному обязательству, гораздо менее интересному, например, чем уроки географии. Познанное на уроках гармонии я не старался применить в сочинениях, а, наоборот, сочиняя как бы вырывался на свободу…» [8, с. 167].
Первые воспоминания Прокофьева об учителе относятся к 1904 году и носят ещё совсем детский характер: «Я глядел то в ноты, то на его лысину: она была большая, очень чистая, сияющая, и от неё пахло, как от ломберного стола, на котором в Сонцовке играли в винт» [8, с. 168]. Если ранние консерваторские воспоминания носят наивный, почти детский, характер, то в последующие годы, с развитием собственных взглядов и литературного стиля они становятся все более конкретными и критичными. Здесь чувствуется и быстрое развитие любознательного Прокофьева, и влияние среды, в которой он учился. Сергей Сергеевич был самым младшим учеником в классе и общение с людьми старшего возраста (старшему было за тридцать, а младшему – девятнадцать) повлияло на быстрое взросление мальчика. Когда ему было пятнадцать, его другом стал двадцатипятилетний Н.Я. Мясковский.
Сергею Сергеевичу были свойственны дружелюбие, некоторая азартность, спортивный соревновательный характер, ещё с детства он вел различные заметки, статистики, записи о растениях, военных кораблях, шахматных турнирах. Свою «страсть» к аналитической систематизации Прокофьев пытался применить и к урокам в консерватории: «Я начал вести статистику, кто сколько делает ошибок по гармонии. Жаль, что не хватился раньше. … я с будущего года буду записывать ошибки по контрапункту с самого начала» [8, с. 196] «У меня было две задачи, а ошибок пять» [8, с. 201].
Для литературного стиля Прокофьева вообще характерны весёлая язвительность, насмешливость, саркастичность, поэтому его «ехидные» замечания о Лядове могут быть рассмотрены в основномкак проявление упрямого молодого характера. В описании Лядова-педагога и его занятий Прокофьев верен традициям многих поколений учеников Анатолия Константиновича. Здесь есть и высказывания о лядовской нелюбви к преподаванию («Лядов смотрел на преподавание в консерватории как на обязательство и интереса к ученикам не выказывал» [8, с.165]), и знаменитой «лени» педагога («Лядов, ленивый от природы и довольно-таки равнодушный к своим урокам…» [8, с. 210]), и пропусках Лядовым уроков («Лядов по-прежнему был равнодушен и ворчлив и часто пропускал уроки» [8, с.177], «Лядов часто пропускал уроки и, например, занятия сольфеджио, которое я должен был проходить параллельно гармонии, начал только в ноябре» [8, с. 170]).
Но, на тех же страницах, где Сергей Сергеевич упрекает Лядова, можно увидеть, что для Прокофьева-ученика, как бы он это ни скрывал, была очень важна оценка учителя, он запоминал каждую похвалу своим работам. «Сегодня был на гармонии. (…) Мои задачи были одними из лучших» [8, с. 199] «Сделал емуодин хорал и одну задачу …. У меня ошибок мало» [8, с.201] «Сегодня был у Лядова на уроке. Сделал ему семь задач. Он сказал: «да, у вас сегодня хоралы сделаны значительно лучше» - и повторил это два раза» [8, с. 202], «Больше всего меня заботило то, что Лядов постоянно упрекал нас в отсутствии стиля в наших фугах» [8, с. 383]. «Нельзя сказать, чтобы мои писания удовлетворяли Лядова, но все же я немного выписался, и впоследствии некоторые из этих примеров попали в более серьезные опусы…. Лядов брюзжал не только на мои пьесы – попадало… и другим» [8, с.284].
Все чаще Прокофьев соглашается с Лядовым, признавая логичность его действий: «Как я уже сказал, он повторял то из гармонии, что мы наскоро прошли прошлой зимой. В этом отношении Лядов бы, конечно, прав, потому что в гармонии мы были не совсем тверды, во всяком случае, не так тверды, как он хотел бы, хотя и рвались к контрапункту» [8, с.238] и потом: «Отсюда вывод, что Лядов правильно решил оставить нас на контрапункте, рассматривая прошлогодние занятия лишь как предварительные упражнения» [8, с. 281].
В 1905 году Лядов вместе с Римским-Корсаковым и Глазуновым вышел из состава профессоров консерватории, поэтому этот год Прокофьев частным образом индивидуально занимался с Лядовым. «Теперь я начал… заниматься с Лядовым отдельно и вчера был на первом уроке. Он рассматривал задачи подробнее, чем при всех, и сказал, что сегодня у меня гармония вообще и хоралы лучше»[8, с.259],«Через час отправляюсь к Лядову на урок. … Несу ему хорал и двенадцать вариаций на данную им тему», «В четверг был у Лядова на уроке и носил ему хорал и вариации на данную им тему. Многие вариации хорошо, хорал тоже недурно. Показал мне ещё новый способ делать хоралы. Задал мне написать вальс и два хорала этим новым способом. … Сказал мне, что я не умею смаковать каждую нотку в хорале; что работаю прилежно, приношу много, но «этого» у меня нет. Спрашивал, какой мой любимый композитор? Я ответил: «Чайковский, Вагнер, Григ. «Первые два – хорошо, - ответил он, - в последнее вредно» [8, с. 259 – 260].
На индивидуальных занятиях Прокофьев столкнулся со свойственным Лядову пренебрежением к рутине окружающего мира. Композитор не раз упоминал, что занимается педагогической деятельностью исключительно ради средств к существования («Если бы у меня были деньги, да неужели вы воображаете, что я с вами занимался бы? Но я на службе в консерватории, и мне приходится барахтаться в ваших ошибках» [8, с.333]), тем не менее, он не придал значения плате Прокофьева за занятия. «На последнем уроке Лядова я передал ему тяжелый заклеенный конверт.-Что это? – спросил Лядов.-Это мама велела передать вам.Лядов разорвал конверт, и оттуда высыпалась на стол кучка золотых монет.-А, -сказал Лядов и, брезгливо отодвинув монеты в сторону, накрыл их кипой нотных листов» [8, с. 264-265].
В один год Прокофьев попал в класс гармонии к Витолю и сразу понял истинную ценность преподавания Лядова: «…форму будем проходить у Витоля. Так всегда бывает: ругали, ругали Лядова, так вот на тебе, теперь и по Лядове всплакнешь и пожалеешь» [4]. Позже Прокофьев делал все возможное, чтобы вернуться в класс Анатолия Константиновича, «Я всё же счел нужным убедительно поговорить с Лядовым, прося его принять меня в свой класс свободного сочинения» [8, с.400].
«Ученики мало-помалу разошлись. Остался один я. Дождался Лядова и абордировал его. - Анатолий Константинович, правда, что вы меня не берёте? - Да помилуйте, куда уж тут… - Как же это, был я у вас четыре года, попал случайно на год к Витолю, почти выучился у вас всему и вдруг для окончания вы меня не хотите взять! - Да где же мне уж Вас учить: не вам у меня надо теперь учиться, а мне у вас!... . Лядов продолжал: - Вы таких драконов выводите, куда мне вас теперь учить! Я отвечал: - Именно теперь, когда я якобы на ложном пути, мня надо направить на путь истинный; а тут мне говорят, мол, ты законченный композитор, получай диплом и убирайся вон из Консерватории! Да я, во-первых, и не всё такую музыку пишу; если хотите, я могу показать вам мою симфонию, там ничего такого ужасного нет…» [8, с.75].
2) «На кой ляд мы станем ему показывать?».
В начале XX века, имея уже двадцатидвухлетний стаж работы, А.К. Лядов стал сталкиваться с новаторством в музыке своих учеников, чаще необоснованным, неоправданным. «Отличный теоретик корсаковской школы, талантливый композитор, обладавший безупречным вкусом и мастерством, он стремился привить ученикам прочные основы профессионализма. Он требовал чистоты голосоведения, считая, что каждый молодой композитор должен прежде всего овладеть опытом классического искусства, а затем уже изобретать нечто новое» [6, с.26].
«Пьески надо было сочинять с простою и ясностью (…), нельзя было выдумывать сложных гармоний или, храни Бог, диссонансов: он сердился, даже топал ногами. Поэтому приносимая нами музыка была более консервативная, более спокойная, но, пожалуй, сделанная гораздо стройнее, если рассматривать её с точки зрения строгого стиля и строгости формы»[8, с. 368].
Но ученики, в представлении которых Лядов выглядел «ретроградом»,не переставали «дерзать». И таких «дерзателей» было много, но прежде всего – Прокофьев и Мясковский.«Иногда мы соскальзывали на новшества в некоторых пьесах; тогда Лядов, засунув руки в карманы своих брюк, говорил: - Если вы хотите сочинять такую музыку, зачем вы сидите у меня в классе? Поезжайте к Дебюсси, ступайте к Рихарду Штраусу, - и это звучало как «ступайте к дьяволу»» [8, с. 368]. «Мы были за дверью и кое-что долетало до нас. Главным образом возмутили мои сочинения. Лядов орал больше всех. - Ну, а ваше мнение?- спрашивают у него. - Я ничего не скажу! – кричит Лядов – Ничего не скажу и никого к себе в класс не возьму. Ни гармонии, ни формы, ни музыки нет – ничего нет! Драконы какие-то! Затем все говорят сразу. Потом опять Лядов: - Они все хотят быть Скрябиными. Скрябин дошел до этого через двадцать лет, а Прокофьев чуть не с пеленок хочет так писать! Затем всё стихает. Слышно опять Лядова. - Это какое-то нашествие слонов!» [9, с.75].
Столкнувшись с борьбой Лядова против новейших музыкальных веяний в музыке учеников, Прокофьев и Мясковский также не «вняли» призывам учителя. Это привело к раздвоению их деятельности: одновременно писалось два «вида» музыки: строгая классическая – для уроков Лядова и своя, новая, которую нельзя было показывать «Ляде» [8, с. 465]. «Решил я написать сонату такую, чтобы можно было, в случае чего, показать и Лядову. Может с точки зрения «Современников» она и шаг назад, но мне она очень нравится по чистоте формы и письма» [9, с. 46].«Для Лядова я переделал старую сонату. Она мне очень нравится свежестью своих тем, абсолютной чистотой голосоведения и фортепианностью изложения» [9, с.93].«Я отправился в класс Лядова … Первый урок, на который я по его требованию принёс экспозицию квартета, был сплошным скандалом. Мой квартет привел его в ярость. Он послал меня к Рихарду Штраусу, к Дебюсси; словом, к чёрту, только оставьте его класс в покое. Баня продолжалась ни больше, ни меньше, как полтора часа, причем мне удалось выговорить право принести сначала ещё квартет, а потом уже отправляться на все четыре стороны. На этот раз я принес ему квартет более лядообразный , о чем и предупредил его. –Ну и музыка верно будет! – проговорил маэстро раскрывая ноты. Но музыка оказалась самая нормальная. Некоторые места ему даже понравились, в других пришлось постонать, но уже о Штраусе и Дебюсси разговоров не было. Когда же просмотр был окончен, Лядов любезно раскланялся с Мясковским и со мной и проговорил: -Пожалуйста, господа, продолжайте! Это была ещё одна удача на сегодняшний день» [9, с.98].
В конце концов, Прокофьев почти разуверился в способности Лядова воспринимать его новаторские искания. Он пишет в дневнике:«Глазунов может устроить нам исполнение, а Лядов?...только изругать!» [8, с.398].Но оценка Лядовым сочинений всё же была интересна Прокофьеву, с тенью обиды он вспоминает: ««А, это фугисты, - сказал он входя, - Так вот, господа, по средам и субботам от часу. До свидания» Поразительное, заплывшее жиром лядовское равнодушие! Всё-таки мог поинтересоваться хотя бы тем, что молодые композиторы за лето насочиняли» [8, с. 332 – 333].
3)«Прокофьев - это несомненный талант, а пишет…черт его знает что….».
Какой бы образ Лядова не отразил Прокофьев в своих воспоминаниях, настоящий Анатолий Константинович был прекрасным педагогом, а Прокофьев – талантливым, вежливым учеником. Учитель заметил талант ученика, он неоднократно называл его среди немногих, кто в будущем действительно может стать настоящим композитором. «- Композиторов из вас все равно не выйдет, кроме разве двух или трёх. (Асафьев впоследствии говорил, что он где- то слышал, будто в числе этих двух – трех Лядов назвал Мясковского и меня)» [8, с. 284].
Лядов открыто не хвалил Прокофьева и вообще старался ограничиваться проверкой и оцениванием выполненных упражнений. О настоящем мнении Лядова Прокофьев узнавал от друзей, соучеников, матери. «Я просила указать недостатки моего сына; он сказал, что Серёжа ко всему очень легко относится. Надо работать серьезнее. Правила он знает, а пишет с ошибками, сам себя не критикует. «Я и вас и его сражу, сказав, что надо заняться гармонией: теперь азбуку, а потом симфонии, иначе из него никакого толку не выйдет» [8, с. 257].
Но безусловный талант ученика не вызвал у Лядова какого-либо особенного к нему отношения и не помог положительно оценить детские и юношеские музыкальные эксперименты Прокофьева. «-Лядов говорил мне про вас, -так рассказывал мне Асафьев лет через десять, -что хотя ваша музыка ему противна, но вы всё-таки талантливы и выпишитесь…. «Похоже на то, что Прокофьев со временем выпишется, найдет свое голосоведение и инструментовку». Затем добавлял: «Только не понятно, зачем он у меня учится: я ему говорю А, а он говорит Б»» [8, с. 370].
Несоответствие музыкальных увлечений композитора и ученика не исключило возможности наличия общих взглядов в области светской жизни. Нашелся даже общий интерес и, совершенно неожиданно и особенно важно для Прокофьева, это были шахматы: «Встретил Лядова –это первый раз на частной почве. Мme Оссовская даже справилась у меня, встретив меня в передней: - У нас Лядов. Вы как? Я успокоил её, и мы с моим врагом Лядовым даже не без увлечения – толковали о шахматах» [9, с.143].
«Вдруг вылетает Лядов:-Вы, Прокофьев, шахматист?-Да, я играю…-И хорошо, сильно?-Довольно сильно.-Ну все-таки, как, приблизительно? Какой категории?-Третьей.-Третьей? Ого!-А вы, Анатолий Константинович, хорошо играете?-Да я был в двух клубах записан. Ведь мои друзья и Шифферс (он страшно твердо произнес «е»), Чигорин!-А вы какой категории?-Да четвёртой я так, ничего, да только теорию, дебюты плохо знаю.-А вы, Анатолий Константинович, в Шахматном собрании бываете? Вот бы нам сыграть!-Ну, что там! Ведь вы, видите ли, сильней меня!» [9, с. 49 – 50].
Совершенно разные и практически несовместимые личности Лядова-педагога и Прокофьева- ученика объединяет любовь к искусству, музыке, чуткое восприятие окружающего мира. «Вся суть жизни и искусства – «искать»»[3, с.110], эти строки А.К. Лядов писали не ученику, но, продолжая традиции учителя, Прокофьев-ученик и Прокофьев-композитор на протяжении всей своей жизни «искал».
Глава III.
"В каждой мимолётности вижу я миры"
Стиль Лядова – композитора очень самобытен, яркая индивидуальность мира его произведений неизменно привлекает исследователей. По сложившейся традиции, стиль Лядова чаще всего сравнивают со стилем Скрябина[2,5,6,13] и, безусловно, между этими композиторами есть много общего. Тем не менее, черты стиля А.К. Лядова можно найти и в некоторых произведениях С.С. Прокофьева.
Первоначально подобное предположение может показаться абсурдным. Музыка Прокофьева и музыка Лядова так же различны, как и характеры этих композиторов. Прокофьев неоднократно подчеркивал свое саркастическое отношение к Лядову и его творчеству. «Там играли Лядова – и было скучно. Маленькие мысли, скромные гармонии и до тошноты правильное голосоведение нагоняли тоску» [9, с. 524]. Но, в действительности, Прокофьев в музыке продолжает некоторые традиции своего учителя.
А.К. Лядов отдавал предпочтение миниатюре, сделав миниатюризм своим главным творческим принципом. В каждом произведении он стремился создать свой неповторимый мир. Для Прокофьева миниатюра не была основным жанром, таким, как опера и балет, но, безусловно, занимала важное место в творчестве композитора. В особенности интерес к миниатюрам характерен для произведений раннего творческого периода композитора. В то время молодой Прокофьев стремился к «новой» музыке, к краткости и афористичности изложения, символичности музыкальных средств. В подобном стремлении, отчасти ставшем частью его творчества, он не мог не отдать должное миниатюре. Из-под его пера вышли целые циклы пьес: «Сарказмы», «Мимолётности», «Сказки старой бабушки».
Особый интерес представляет цикл 1915 – 1917 годов «Мимолётности», ставший своеобразным лирическим дневником эмоций. Близкий друг Прокофьева композитор Н.Я. Мясковский писал: «(...) чем больше проникаешь в их своеобразие и неисчерпаемое богатство содержания, тем более чувствуешь, что мимолётность таит в себе какую-то неразрывность дневника, рисующего в своей прерывности, быть может с ещё большей ясностью, нежели при преднамеренной связанности, единую сущность выявившейся в нём души?»[15].Само слово «мимолётности», вдохновленное стихотворением Бальмонта«Я не знаю мудрости», носит характер моментально пролетевшего мига, сокровенного чувства, понимание которого не доступно окружающим. В пьесах этого цикла Прокофьев, как и его учитель, демонстрирует способность тонко чувствовать и принимать близко к сердцу все проявления жизни, природы окружающего мира и человека. В этом цикле Прокофьева проявляется стремление передать мгновение жизни, сиюминутное впечатление, настроение одного мига,свойственное и Лядову.
Характерно и обращение Прокофьева к творчеству К. Бальмонта, одного из ярких представителей поэзии символизма. В ранние годы Прокофьев отдал дань увлечению этим художественным направлением, а Бальмонт в течение долгого времени оставался его любимым поэтом. Непосредственное воплощение поэтических образов поэта появляется в произведениях Прокофьева 2 женских хора ор.7 «Лебедь» и «Волна» (1909-1910), стихотворение для голоса с фортепиано ор.9 №1 «Есть другие планеты» (1910-1911), стихотворение для голоса с фортепиано ор.23 №4 «В моем саду» (1915), кантата «Семеро их» ор.30 (1917-1918), 5 стихотворений К. Бальмонта для голоса с фортепиано ор.36 (1921). Можно предположить, что эти увлечения Прокофьева возникли, в том числе не без влияния его учителя, с которым он много общался не формально, и к мнению которого прислушивался.
Для творческого человека важна связь с миром природы, он пытается найти в ней то, чего нет в окружающем его светском мире, понимание, поддержку, чистую первозданную красоту. Восторженные воспоминание об образе ночного неба оставил Прокофьев: «Идя от Бальмонта, любовался звёздами. Наконец-то отдёрнулся облачный полог – и какая радость было увидеть и красавца Ориона, и красный Альдебаран, и красный Бетельгейзе, и чудный зеленовато-бледный бриллиант Сириуса. Я смотрел на них новыми, открывшимися глазами, я узнавал их по заученным расположениям на звёздных картах – и будто какие-то нити связывали меня с небом! Было четыре часа ночи, надо было спать, а белый Сириус стоял прямо под окнами и не давал глазам оторваться от него!»[9, c. 623]. Похожие чувства испытывал и Лядов: «Ах, как я его люблю! Как оно картинно, чисто, со звёздами и таинственностью в глубине!...Одна мёртвая природа – холодная, злая, но фантастичная, как в сказке»[18].
Особенно важной в творчестве и Лядова, и Прокофьева является лирическая сфера. А.К. Лядов часто обращается к ней в своих произведениях, для Прокофьева эта сфера также имеет немаловажное значение. СамПрокофьева в своём творчествевыделял несколько основных образных линий: классическую; новаторскую;токкатную; лирическую[по 19].Если первые три линии развивались параллельно и стремительно, то про лирическую линию сам композитор говорил: «В лирике мне в течение долгого времени отказывали вовсе, и, непоощренная, она развивалась медленно. Зато в дальнейшем я обращал на нее все больше и больше внимания» [по 19]. Новаторская музыка многих произведений Прокофьева воспринималась современниками как тяжелая, перегруженная, «футбольная». Именно такая музыка формировала представление современников о стиле композитора. В то же время Прокофьев создавал пьесы, тонкая музыкальная лирика которых до сих пор поражает своей тонкостью, нежностью и целомудренностью образов. Такая благородная лирика появляется и в «Мимолётностях», продолжая традиции лирики Н.А. Римского-Корсакова и А.К. Лядова.
Для передачи лирического настроения А.К. Лядов часто выбирает мелодии русских народных песен, являющихся воплощением протяжной, созерцательной лирики. Тема Прелюдии №1, ор. 33, как указывает сам композитор, - подлинная «русская тема». Тоскливую, задумчивую мелодию сопровождает авторский фигуративный аккомпанемент. Лядов тонко обрабатывает тему, делая акцент не на её национальности, а на её настроении и внутреннем содержании.
101536533655
10153651210945В отличие от Лядова, Прокофьеву не свойственно использование и развитие подлинных народных мелодий в лирических пьесах. В «Мимолётности» № 1 он сочиняет собственную мелодию, но опора на квинту и трихорды, натуральный лад, свобода развёртывания мелодической линии роднит её с русской протяжной песней русской.
Так, как и для Лядова, в русской песенной лирике Прокофьева интересует не только её яркая национальность, но и многообразие и глубина её настроений. Таким образом, в пьесах Лядова и Прокофьева русская народная мелодия становится обозначением определённого настроения, символом необъяснимой грусти, воплощением индивидуального чувства автора.
Другая образная сфера – сфера сказочно - фантастического мира. Сказочные образы были особенно близки А.К. Лядову «Дайте сказку, дракона, русалку, лешего – дайте чего нет, только тогда я счастлив» [3, с. 95]. Стремление к созданию своего сказочного мира в музыке становится важной чертой творчества Лядова. Можно заметить тенденцию к разделению фантастических образов на сказочные и игрушечные, для Лядова важны и те, и другие. Воплощение сказочного мира, его персонажей, природы появляются во многих произведениях композитора, в особенности – в симфонических картинах, «Кикимора», «Волшебное озеро», которые становятся своеобразным путеводителем в мир сказки. Сфера фантастического не чужда и Прокофьеву. Многие свои произведения композитор писал на сказочные сюжеты: «Гадкий утенок» (1914), «Любовь к трем апельсинам» (1919), «Золушка» (1940 – 1944) и другие. Эпические образы мифологии появляются в его балете «Скифская сюита» (1915), в 1918 году появились «Сказки старой бабушки».В "Мимолётностях" эти образы оживают в волшебных гармониях пьесы №10.
9201151308100Одно из самых известных сочинений А.К. Лядова - «Музыкальная табакерка» - воссоздает мир игрушек, чудесное воплощение сказки в настоящем мире. Тяготение к подобным образам мы можем встретить и в циклах «Бирюльки», «Детские песни». Волшебное,завораживающее скерцо построено на остинатных ритмах, тонком воспроизведении игрушечного мира.
Подобные образы встречаются и в "Мимолётностях" (№3 и №10):
92011525400
967740-349250
Жанр колыбельной был особенно любим А.К. Лядовым. Лядов создает оркестровые, инструментальные и вокальные колыбельные.
230124052705
Совсем в духе лядовских колыбельных написана «Мимолетность» №8. колыбельной можно найти и у Прокофьева в цикле «Колыбельность» Родство со стилем Лядова проявляется здесь и в тщательно проработанной форме вариаций с филигранно выписанными фигурациями в сопровождении.
118681522225
В "Мимолётностях" особенно отчётливо проявляется усвоенная Прокофьевым "лядовская" школа внимания к деталям, стремление проработать и выслушать все элементы фактуры. Для Лядова такая тщательная работа с мельчайшими деталями текста, скрупулёзность в отделке является характернейшей чертой стиля.
118681516510
Подобная ясность, логичность, графичность свойственна и стилю "Мимолётностей". Так, в №1 Мимолетностей во втором проведении темы тонко вплетается хроматический голос:
75819022860
Лёгкость владения полифонической техникой у Прокофьева вероятно, также выработалась в классе Лядова. В своих крупных сочинениях Прокофьев виртуозно пользовался полифоническими приёмами. Полифоническая техника Прокофьева - тема отдельного исследования, но её элементы мы можем обнаружить и в цикле "Мимолётности". №6 открывается имитацией в инверсии:
103441525400
Сложность и многослойность музыкального языка в произведених Лядова и Прокофьева не приводит утяжелению фактуры, а полифоническое развитие придаёт ей легкость и прозрачность.
11391901905
С огромной тщательностью композиторы прорабатывают не только музыкальную фактуру. С точностью практически до каждого такта Лядов прописывает динамику и штрихи в своих музыкальных произведениях.
Эта черта присуща и Прокофьеву в его сочинениях. Трепетное отношение к своим произведениям, выражающим самые сокровенные мысли, подвигает Прокофьева к поиску самых необычных и редких обозначений темпа и характера произведения, которые отчасти отражали бы внутреннее содержание пьесы. Помимо привычных animato, allegrettoи andante, в пьесах цикла «Мимолётности» появляются pittoresco (живописно) в номере 7, ridicolosamente(смехотворно) в №10,inquieto(беспокойно) в №15,dolente(болезненно) в №16 и т. п.
Сравнивая образные сферы, принципы развития и способы передачи настроения в музыкальных произведений А.К. Лядова и С.С. Прокофьева можно заметить некоторые особенности, которые объединяют совершенно разную музыку этих композиторов. Как ученик Анатолия Константиновича, Прокофьев косвенно не мог не воспринять музыкальные методы своего учителя. Лядов и Прокофьев – представители одной и той же Санкт-Петербургской композиторской школы Римского-Корсакова.
Заключение.
Жизнь и творчество А.К. Лядова - одна из самых интересных и мало изученных страниц истории русской музыки. Педагогическая деятельность А.К. Лядова и его жизнь в целом недостаточно изучены на настоящий момент и требуют тщательного исследования и анализа Особый интерес вызывают эстетические принципы композитора, отражающие его сложный характер. Немаловажна для понимания значения творческой личности Лядова и достойная оценка его педагогическая деятельность.
Педагогическая деятельность А.К. Лядова имела огромное значение в воспитании нескольких поколений музыкантов.Яркая личность композитора, твердость его эстетических принципов с большой силой проявились в его педагогической работе. Многочисленные воспоминания учеников сохранили образ Лядова, как «ленивого» профессора, равнодушного как к преподаванию, так и к проявлениям жизни, но в то же время чуткого педагога и вдохновенного исполнителя. В результате изучения обширной мемуарной литературы складывается парадоксальный образ строгого учителя и одновременно вдохновенного творца и глубокого ценителя всего истинно талантливого. Воздействие незаурядной творческой индивидуальности Лядова играло огромную роль в формировании и творческом становлении его учеников. Эстетические принципы учителя во многом повлияли на индивидуальные стили самых разных композиторов.
Обратившись к взаимоотношениям Лядова с его наиболее "непослушным" учеником, С.С. Прокофьевым, мы неожиданно смогли обнаружить влияние эстетических принципов Лядова и на него, ученика, не скрывавшего своего интереса к чуждым Лядову авангардным исканиям своего времени. Это влияние подтверждают как многочисленные высказывания самого Прокофьева, так и его сочинения. Одно из первых ярко индивидуальных сочинений Прокофьева - цикл "Мимолётности"- во многих чертах демонстрирует влияние стиля Лядова. Это проявляется в тяготении к миниатюре, в интересе к символизму, в обращении к лирическим, сказочным образным сферам, к миру "игрушек и механизмов". Однако, основное влияние стиля Лядова на Прокофьева проявляется в композиторской технике: в тщательнейшей работе с формой и фактурой, в продуманности и серьёзном отборе всех элементов музыкального языка, в особой лаконичности высказывания, а также в скрупулёзности в музыкальной записи текста.
А.К. Лядов – прямой потомок и носитель традиций композиторскойшколы Н.А. Римского-Корсакова. Эти традиции он передал многим поколениям своих учеников, воспитав целую плеяду выдающихся композиторов, дирижеров и исполнителей, продолживших традиции Петербургской композиторской школы.
Библиография:
БеляевС., РадионоваЕ. Лядов и Карпинский. Размышления по поводу одного посвящения – статья
История русской музыки в 10 томах/Том 9: Конец XIX – начало ХХ века.,ред.: Ю. В. Келдыш, О. Е. Левашева, А. И. Кандинский, Л. З. Корабельникова, авторы тома: Ю. В. Келдыш, М. П. Рахманова, Л. З. Корабельникова, А. М. Соколова. – М.: Музыка, 1994. – 456с., ноты
Композитор А.К. Лядов и Боровичский край/ Краеведческий сборник. Подобед Л.В., автор –составитель.- СПб.: Астерион, 2005. - 112 с.
МайкапарС. М. Годы учения. – Москва-Ленинград.: «Искусство», - 1938 – копия в интернете.
Михайлов М. А.К. Лядов. – Л.: Музыка, 1985. – 208 с., ил. 15 л. ил.
Нестьев И.В. С.С. Прокофьев. – М.: Государственное музыкальное издательство, 1957. – 527 с., илл.
Потяркина Е. Е.К. Д. Бальмонт и С. С. Прокофьев//Из наследия композиторов XX века, вып. 5, — М., 2006
ПрокофьевС.С. Автобиография. – Москва: Всесоюзное издательство «Советский композитор», 1982. – 599 с., ил.
ПрокофьевСергей. Дневник 1907-1933/часть первая. Дневник 1907-1918. – Paris. Serge Prokofiev Estate, 2002. – 813 с.
СуминС.«Мой дар убог и голос мойнегромок…»/Годы обучения в Консерватории Н.Я. Мясковского – статья
http://www.sinergia-lib.ru/index.php?section_id=1446&id=1329&view=printhttp://alasya.sitecity.ru/stext_2910172409.phtmlhttp://www.scriabin.ru/cit18.htmlhttp://kapellanin.ru/names/zolotarev/balakirev.phphttp://music-fantasy.ru/materials/sergey-prokofev-v-kazhdoy-mimolyotnosti-vizhu-ya-miryhttp://www.belcanto.ru/prokofiev_visions.htmlhttp://www.conservatory.ru/files/Musicus_39_Kazunina.pdfhttp://music-fantasy.ru/materials/skazochnyy-mir-anatoliya-lyadovahttp://music-art.3dn.ruНотные издания:
А. Лядов. Избранные пьесы. / Педагогический репертуар музыкального училища для фортепиано I-IIкурс., под. пед. ред. Н. Ширинской. – М.: «Музыка», 1965, - 68 с., ноты
А. Лядов. Избранные пьесы. / Классики юношеству. Для фортепиано. Под. ред. Н. Копчевского. – М.: «Музыка»,1965, - 52 с., ноты
С. Прокофьев. Мимолётности, Соч. 22. Для фортепиано. Под. ред. Н. Копчевского. –М.: «Музыка», 1982, - 30 с., ноты

Приложенные файлы

  • docx file192
    Стилистическое влияние Лядова на Мимолетности Прокофьева
    Размер файла: 2 MB Загрузок: 2