Галка в Обители Цукербринов (наброски для главы электронного учебника, раздел «Современная литература. Проблема семьи в реальности XXI века»)


Волченко Наталья Алексеевна,
учитель русского языка и литературы
МОУ Полетаевской СОШ;
2016, МОУ Полетаевская СОШ
Галка в Обители Цукербринов
(наброски для главы электронного учебника, раздел
«Современная литература. Проблема семьи в реальности XXI века»)
Семья, семейные ценности – эти понятия всегда были базовыми при формировании менталитета российского гражданина. Даже сегодня, в XXI веке, несмотря на усилившееся влияние западной культуры, внедряющей в наше сознание мысль о ненужности закрепления брачных уз, святости супружеских отношений, молодые люди в России играют свадьбы, чтобы вместе растить детей, создавая уютное гнездо и пестуя любовь и уважение домочадцев друг к другу.
Русская литература традиционно, рисуя образы самых значимых для нас героев, опиралась на их трепетное отношение к устоям, законам нашего семейного обустройства. Так, И.С.Тургенев в романе «Отцы и дети» называет устами Базарова Аркадия Кирсанова семейной птицей – галкой. Собственно, Аркаша и не мог быть другим: уважение к институту семьи впитано с молоком матери: ведь его отец любил свою жену, он бережно вел своего сына по жизни от первых шажков до университета, даже пытался понять странное увлечение сына нигилизмом, именно понять (опять-таки из уважения к сыну), а не слепо отвергнуть.
Л.Н.Толстой своих любимых героев всегда испытывал семьей: Андрей Болконский – в идейных блужданиях делает больно княгине Лизе, теряет Наташу; Пьер – ошибаясь, женится на Элен, но, как награду за верно выбранный путь, получает Наташу. Такое испытание не выдерживает семейство Курагиных – эгоизм, индивидуализм в семейных отношениях становится причиной вырождения рода. Такой перечень можно продолжать и продолжать: русское общество до сегодняшнего дня не мыслило себя вне семьи.
Не обходит проблему семьи и современная литература. Захар Прилепин в романе «Обитель» вслед за Ф.М. Достоевским и его « Записками из мертвого дома» создает образ главного героя Артема Горяинова, в некоторых моментах схожего с героем Достоевского - Александром Петровичем Горянчиковым.
Можно формально свести основные точки соприкосновения судеб героев в таблицу:
Критерии сопоставления Ф.М.Достоевский
«Записки из Мертвого дома» З.Прилепин
«Обитель»
Место событий Сибирь, Омский острог, городок К., 50-е годы 19 века СЛОН (Соловецкие лагеря особого назначения), 20-е годы 20 века
Герой Александр Петрович Горянчиков, дворянин, ссыльнокаторжный на поселении, отказался от общения с семьей Артем Горяинов, недоучившийся студент, 27 лет, отказался от общения с матерью
Преступление Убийство жены - уголовное Убийство отца - уголовное
Мы не ставим задачу описать лагерные ужасы, о них сказано еще Достоевским: «Весь этот народ работал из-под палки, - следственно, он был праздный, следственно, развращался: если и не был прежде развращен, то в каторге развращался. Все они собрались сюда не своей волей; все они были друг другу чужие». [1. с.19] Любая каторга, что царская, что советская, в любом государстве – это не место для благоденствия. И Достоевский, и Прилепин уходят от оценки существующего строя при описании жизни каторжан. Нам же интересно, какова роль семьи, семейных ценностей в судьбе героя «Обители».
Артем Горяинов – заключенный не политический, он как бы идеологически «чистый» - просто русский человек. Тем интереснее было наблюдать за внутренним конфликтом, развивающимся на фоне многоголосия представителей разных социальных слоев, разных политических и нравственных убеждений ( Мезерницкий: «…Россия уже сто лет живет на две веры. Одни – в молитвах, другие окормляются Пушкиным и Толстым» [3, с.319]; «Здесь все понемногу звереют, - еще помолчав, сказал Василий Петрович. – Страшно – душа ведь» [3, с. 151]). Герой попадает в неслучайное место, автор его олицетворяет, рисует как живое существо: «Обитель…Тело ее выгорело, остались сквозняки, мшистые валуны стен». [3, с.19] Автор возлагает на название огромные надежды: обителью чего станет место жизни Артема – души, нового мышления, добра, зла… Ведь обитель заменила Артему то, что было свято для него когда-то – дом, семью, разрушенные его отцом в одночасье.
Если у Достоевского в названии повести своеобразный оксюморон «мертвый дом», ведь дом – это место жизни, то у Прилепина обитель не столько бывший монастырь, сколько место обитания, жизни живой, противоречивой, жизни как физической, так и духовной. Разрушенная церковь, поруганная обитель – в этом тоже есть некая символическая оксюморонность: церковь разрушена, но души людей «живы»: «…впрочем, он пока не видел никаких причин, чтобы умереть, - жили и здесь» [3, с.63]. И Артем понимает, что вера, жизнь – они внутри человека, и ничто не сможет его заставить отречься, если он сам того не захочет:«Крестились бы… на храм… Что вам разница – звезда, не звезда, храм-то стоит» [3, с.19].
Автор заставляет своего героя размышлять, трудно, но не истово, не фанатично, как герои, например, Достоевского, прийти к своей истине. Вот люди уничтожают кладбище, родовую память людей: «Будто бы восторг святотатства отражался порой в лицах». [3, с. 35] Вот Артем обнаруживает лик святого на стене в самом страшном месте Соловков – Секирке и очищает его от грязи, но, не выдержав мук, выпавших на долю даже не его, а других, «поспешил к своим нарам… - вытащил ложку и за несколько взмахов исполосовал на части лицо своему князю…» [3, с. 568]. Символической становится фигура главного героя после монолога: «Бог отец. А я отца убил. Нет мне теперь никакого Бога. Только я, сын. Сам себе Святой Дух. Автор несобственной речью как бы продолжает монолог Артема: «Пока есть отец – я спрятан за его спиной от смерти. Умер отец – выходишь один на один… куда? К Богу? Куда-то выходишь. А я сам, я сам спихнул со своей дороги отца и вот вышел – и где тот, кто меня встретит? Эй, кто здесь? Есть кто?..»
Прислушался сквозь ночной, дремучий сон: никого.
«Бог не мучает. Бог оставляет навсегда. Вернись, Господи. Убей, но вернись». [3, с. 665]
После этого внутреннего монолога герой воспринимается уже не как конкретный человек, убивший своего отца, а как некий символ – олицетворение России, отказавшейся сегодня от ВЕРЫ во всякие идеалы – религиозные, социалистические…, - оставшейся без БОГА – ОТЦА – ДУХОВНОСТИ, пытающейся отринуть основу русского общества - семью.
В отчаянии герой вопрошает: «Бог есть, но Он не нуждается в нашей вере. Он как воздух… Разве воздуху нужно, чтоб мы в него верили?» [3, с. 689] – может, это шаг к обретению веры.
Эти строки актуальны и сегодня. И не удивительно, что проблема семьи как идейного фундамента страны столь остро стоит в наши дни: из истории мы знаем, чтобы прийти куда-нибудь, нужно хотя бы знать, куда идти. А двигаться в направлении только живота русский человек не может – ему еще душу накормить надо!
Наверное, самым важным в этом плане и отчасти тоже символическим становится эпизод расстрела в финале романа, когда строй в оцепенении ждет, на кого падет жребий «десятого», которого выберут для показательного наказания: «Артем поднял глаза и посмотрел на Галю.
Галя глядела вокруг словно незрячая, … совсем одна, как на льдине…
- Иди на мое место. Слышь? Останешься живым, - вдруг велел Артем Захару…
Он вышел вперед.
Галя дрогнула и прозрела: увидела его…
Артем улыбнулся Гале». [3, с. 694]
Автор предельно кратко, как-то даже протокольно и почти без эмоций описывает эту сцену, отдавая ее на откуп воображению читателя. И мы видим, как сломленный, казалось бы, ставший незаметным, безликим, переселившимся на «средние» нары, «обезличностный» герой вновь становится Человеком: он понимает, что эта женщина ему дорога, что главное – оставаться Человеком, что единственное, что сейчас может спасти Галю, да и Россию – человечность, слияние, единение влюбленных душ. Может, мы очень смело предположили, что эпитет «незрячая» и метафора «прозрела» относятся к душе, но контекст, эмоциональный настрой финала романа и история России позволяют сказать, что именно духовность спасает русского человека от обыдления, придает ему силы противостоять смерти во всех испытаниях. Да и Артему это дается очень трудно. Писатель постоянно ставит своего героя перед выбором, заставляя возвращаться к мирному, потерянному дому. Например, еще в начале мытарств Артем «…если что и боялся потерять, так это присланную матерью домашнюю подушечку – отчего-то она была ему дорога: он даже и не клал ее под голову, а куда-то спрятал под сердце и так спал на ней; да и то не всегда». [3, с.234], а уже после возвращения из побега он «почувствовал к этой подушке что-то человеческое, проколовшее сердце, - и вскоре выгодно обменял ее». [3, с.689] Почему? Чтобы вытравить из себя все человеческое? Чтобы забыть все, что связано с семьей, потому что это из другой, уже кажущейся нереальной жизни? Чтобы стать существом без души, без сердца, раствориться в лагерной жизни и досуществовать до окончания срока?
Точно так же герой Достоевского в своих записках напоминает себе: «…живого человека нельзя сделать трупом: он останется с чувствами, с жаждой мщения, с страстями…» [1, с.69], он уверен, что в любом человеке должно пробудиться «тоскливое, судорожное проявление личности, инстинктивная тоска по самом себе…» [1, с.106], что «…никакими клеймами, никакими кандалами не заставишь забыть его, что он человек» [1, с.146]. Какими бы ужасными, запредельно жестокими ни были условия физического, внешнего существования, убеждает Достоевский, внутренняя свобода, духовная, которую нельзя отобрать у человека, позволяет выжить в любых условиях. Ведь внешняя свобода – всего лишь атрибут перемещений, с которым смириться можно. Если же нет внутренней свободы – нет личности. Именно она позволяет человеку чувствовать себя частью человеческого рода, ощущать «рифмованность» мира, позволяет войти в человеческое сообщество и обрести веру, дающую силы жить. 
Обостренное чувство вины, стремление искупить мировые грехи, принести себя в жертву – это мы, с загадочной русской душой. Мы казним себя за Ивана Грозного и Петра Первого, за репрессии или, скажем, оплошности малыша. Никто, кроме нас, не вынесет нам более сурового приговора, чем мы сами: Артем отказывает себе в общении с матерью, лишая себя этого (а как дорога ему переданная ею подушка!), сам себя отрезая от нее; Александр Петрович Горянчиков (герой Достоевского) тоже наказывает себя: все самое родное, бывшее целью и смыслом жизни отторгается им самим; и если Артем просто не успевает выйти на свободу, то Горянчиков и после освобождения из острога, будучи поселенцем, продолжает казниться совершенным убийством жены. И Прилепин в Послесловии к роману признает за ними это право на собственную казнь, на само убийство: «…Мы наказываем себя очень скоро и собственными руками…
Русскому человеку себя не жалко: это его главная черта.
В России все Господне попущение. Ему здесь нечем заняться.
Едва Он, утомленный и яростный, карающую руку вознеся, обернется к нам, вдруг сразу видит: а вот мы сами уже, мы сами – ребра наружу, кишки навыпуск, открытый перелом уральского хребта, голова раздавлена…
«Не юродствуй хотя бы, ты, русский человек».
Нет, слышишь, я не юродствую, нет. Я пою!» [3, с.704]
И мы, действительно, не рисуемся этим, а вполне искренне считаем, что человек сам в ответе за все, что происходит, и главный судья над человеком – он сам. Может, оттого мы так легкомысленно относимся к закону и законопослушанию: больше, чем сам себя, человека никто не накажет – уверен русский человек.
В.В.Розанов, анализируя творчество Ф.М.Достоевского, писал: «Удивительно: в эпоху совершенно безрелигиозную, в эпоху, существенным образом разлагающуюся, хаотически смешивающуюся, - создается ряд произведений, образующих в целом что-то напоминающее религиозную эпопею, однако со всеми чертами кощунства и хаоса своего времени» [4, с.213]. Но ведь должно быть впереди что-то светлое, к чему идти нестрашно, что притягивает святостью. И книги многих наших современников (например, В. Пелевина «t», «Любовь к трем цукербринам», Д.Глуховского «Будущее») поражают обнаженностью именно этой проблемы: проблемы поиска нравственного ориентира в мире, который внезапно обрушился, основа ушла из-под ног, а опереться оказалось не на что. Даже в таком, казалось бы, далеком от воспевания семьи романе В.Пелевина «Любовь к трем цукербринам», мы слышим тоску автора по нормальным, человеческим отношениям, не виртуальным, а именно реальным, где родного человека можно обнять, прижать к сердцу, а не лайкнуть мышкой. Цивилизованный потребитель получил все удовольствия виртуального мира, но именно теперь он обезличивается, становится ячейкой матрицы, а места для семьи – ячейки общества нет, да, собственно, и общества нет. В этом плане роман Д.Глуховского «Будущее» более обнадеживающ. Его герои в конце концов осознают, что бессмертие не самоцель, а без семьи в ее традиционном понимании жизнь теряет смысл. Будущее без смерти заставляет горько иронизировать: Добро пожаловать в будущее. В мир, населенный вечно юными, совершенно здоровыми, счастливыми людьми. Но будут ли они такими же, как мы? Нужны ли дети, если за них придется пожертвовать бессмертием? Нужна ли семья тем, кто не может завести детей? Нужна ли душа людям, тело которых не стареет? 
Сможет ли галка и дальше вить гнездо для своих птенцов… Или там поселятся виртуальные цукербрины и выбросят ее саму из гнезда?
Литература и Интернет – ресурсы
Достоевский Ф.М « Записки из Мертвого дома» - Сакт-Петербург, Азбука, 2013г.
Книги. [Электронный ресурс] - http://ru vozduh.afisha.ru / Отзывы
Прилепин, Захар «Обитель» - Москва, АСТ, 2014г.
Сахаров В.И., Зинин С.А. «Литература XIX века» - Москва, 2005г.

Приложенные файлы

  • docx zukerbrin
    Размер файла: 46 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий