Венецианов а.г


Л. Вагнер
САФОНКОВСКАЯ МОЗАИКА

К 200-летию со дня рождения А. Г. Венецианова

1
Делу № 5110, хранящемуся в Калининском областном архиве, 165 лет. Вот извлечение из этого документа:
«Лета 1815-го в 10-й день сентября подпоручица Анна Васильева дочь жена Шульгина продала я академика 9-го класса Венецианова жене из дворян Марфе Афанасьевой дочери урожденной Азарьевой недвижимое свое имение, доставшееся мне по наследству после покойной родительницы моей княгини Авдотьи Федоровой жены Шаховской состоящее Тверской губернии Вышневолоцкого уезда...»
Алексей Гаврилович и Марфа Афанасьевна облюбовали пустошь Сафонково, построив там уютный дом в два этажа. Дом не сохранился. Незадолго до Великой Отечественной войны местный Совет продал его на снос. Разобрали дом художника и вывезли куда-то за Москву...
А дом в Сафонкове о многом мог бы поведать. О знаменитой школе Венецианова, о его учениках, которые вместе с учителем создали эпоху в живописи, начали прокладывать широкую дорогу демократическому искусству в России.
Наш рассказ мы начали с приобретения Венециановым имения на имя жены в Вышневолоцком уезде Тверской губернии. Незадолго до этого Алексей Гаврилович женился на Марфе Афанасьевне Азарьевой, родители которой жили в скромном поместье в Ржевском уезде. От них-то он и узнал, что в Вышневолоцком уезде продается небольшое имение.
Венецианов всегда завидовал тем, кто родился и вырос в деревне. Его детство хотя и прошло в обширном отцовском саду в Москве, на Таганке, но за оградой сразу же кончалась вся эта благодать зеленый мир деревьев. Вспоминая детские годы, он чаще видел перед собой не сад, а лавку и тесные горницы отцовского дома. А в них не запахи трав и цветов, а тяжелая духота низких комнат с запертыми ставнями.
И вот теперь в жизни Венецианова все так, как ему грезилось в детстве. Просыпается он рано, вместе с птицами. Какое это чудо наблюдать час рассвета! Какое счастье, что это не на короткий срок, когда после отпуска надо возвращаться в город, в должность!
Но не одной природой любовался он.
Поселившись в деревне и живя среди крестьян, входя в их нужды, он открывал в этих людях достоинства, не свойственные иному человеку благородного звания.
Как-то во время страды Венецианов обратил внимание на юную жницу в синем сарафане. Художник увидел ее в ту минуту, когда она отдыхала с серпом в руке среди золотистых колосьев. И так велико было очарование юного девичьего лица со спокойным, ясным взглядом, так прекрасны были очертания плеч под белой холщовой рубахой, что Венецианов остановился. Эта круглолицая русская крестьянка показалась ему эллинской богиней.
Девушка, заметив, что барин на нее пристально смотрит, принялась жать. «Постой, постой! воскликнул Венецианов. Брось серп и сбегай домой за кокошником!» Вскоре художник тут же, в поле, писал с нее этюд.
Когда на другой день Марфа Афанасьевна увидела набросок с изображением молодой жницы, она долго с удивлением всматривалась в него. «Неужто это Анюта из Тронихи?.. Да в самом деле она! Я ее сразу не узнала из-за кокошника. Она в нем как царевна из наших старинных песен и сказок... И еще чем-то она напоминает мне греческие мраморы в Эрмитаже...»
Мысли о сходстве простых русских крестьянок с эллинками были навеяны Петербургом. Там, в столице, Алексей Гаврилович не раз бывал в доме Алексея Николаевича Оленина, где сам хозяин и его ближайшие друзья почитали все античное. В кругу Оленина самым пламенным почитателем классической древности был поэт Николай Иванович Гнедич.
Для Гнедича делом его жизни стал перевод «Илиады». Венецианов бывал на вечерах у Оленина, на которых Гнедич читал новые, только что им переведенные песни из поэмы Гомера. На эти чтения съезжались Карамзин, Жуковский, Вяземский, Крылов. Гнедич читал хорошо, с необыкновенным воодушевлением.
Однажды после чтения Гнедич пустился в глубокие рассуждения о гомеровском творении и объявил, что он усматривает большое внутреннее родство «Илиады» и древних русских былин.
Оленин и Федор Толстой утверждали, что искусство греков и сейчас может служить образцом для изображения сцен из русской жизни. Со многими из этих высказываний Венецианов был согласен. Но постепенно, особенно теперь, живя в деревне, он составил собственное понятие о живописи.
Искания правды в искусстве привели его к решению заняться изображением самых что ни на есть простейших явлений жизни. И изображать их не так, как древние греки и (римляне и другие славные мастера, которых он с таким усердием более десяти лет копировал в Эрмитаже. Нет, ему надобно все эти правила, которые он приобрел раньше, оставить и начать писать по-новому: никому, ни одному художнику ни в чем не подражать, ничего не заимствовать будь это даже Рембрандт или Рубенс. Все следует изображать так, как в самой натуре является, и только ей одной повиноваться.
Венецианов начал писать картину из деревенской жизни.
Незадолго до этого в Эрмитаж поступила новая картина «Внутренность церкви капуцинов на пьяцца Барберини в Риме». Написал ее французский художник Франсуа-Мариус Гране. Об этой картине заговорили в петербургских гостиных, она стала предметом разговоров среди художников. Всеобщее внимание привлек не сюжет картины обедня у капуцинов. Картина имела успех благодаря перспективному изображению внутреннего вида римской церкви. Свет падал прямо из высокого окна в мрачное помещение. Этим было достигнуто ощущение пространства, доходившее до оптического обмана. Создавалось впечатление, что можно глазом измерить расстояние между алтарем и церковной кафедрой, между священником и алтарем. В глубину уходили доски на полу, панели вдоль стен. Для большего эффекта художник поместил на первом плане кошку. Свет падал на нее из глубины окна. Создавалось впечатление, будто она отделена от картины и расположена перед ней.
Картину эту увидел и Венецианов, и она произвела на него сильное впечатление. Не раз он слышал, как говорили знатоки: «Что тут за тайна! Вы видите, какая резкая противоположность света и тени; это просто эффект, оттого и натурально. Не будь этого резкого света, все бы пропало».
А Венецианов думал: нет, не от фокусного освещения причина сего очарования; свет светом, тут есть что-то гораздо проще, гораздо выше всякого контраста света и тени. Он снова и снова возвращался к картине, внимательно изучал ее и после долгих размышлений утвердился в том, что давно занимало его; изображать надо предметы не подобными, а точными, живыми; писать надо не с натуры, а изображать самую натуру, писать просто, как бы сказать, а lа натура. Изображать же натуру надо посредством перспективы. Это давно продумано, выношено, сокровенно, а теперь Гране подтвердил его давние предположения. Знатоки и художники уверяют, что только фокусное освещение причина очарования картины французского художника и что полным светом, прямо освещающим, невозможно произвести сего разительного оживотворения предметов ни одушевленных, ни вещественных.
Алексей Гаврилович считает это возможным и берется доказать. Он напишет картину без «фокусного освещения», без всяких световых эффектов. Он будет пользоваться рассеянным светом. И не для того, чтобы вступить в состязание с французским художником, он решил победить сложившееся мнение. Нет, если бы таковы были его намерения, он мог бы изобразить внутренность какой-нибудь церкви в Петербурге. Но он напишет не внутренность церкви или дворцовой залы, чтобы стяжать громкую славу победой над иностранной знаменитостью; нет, он напишет картину из повседневной жизни, из быта русских крестьян обыкновенное русское гумно.
Венецианов попросил в сарае, где мужики молотили рожь, при раскрытых воротах, выпилить боковую стену. Это было необходимо для того, чтобы изобразить внутренность гумна при полном дневном освещении. Он отважился на то, чего не делал ни Гране, пи кто-либо другой из художников до него он установил тройное освещение. На картине крестьяне молотят рожь, на току лежит куча обмолоченного зерна, посредине гумна телега, лошади, а в глубине, в раскрытую дверь, виден деревенский пейзаж. Все вплоть до сбруи и грабель просто и натурально, все изображено естественно.
Во всей картине удивительная мягкость света, воздушность и прозрачность теневых частей. Ровно освещен первый план, слева, в раскрытые ворота, спокойно льется дневной свет, а в глубине, в самой темной части гумна, где открыта дверь и виднеется уголок деревни, еще один источник света,
Но не ради одних световых эффектов задумал Венецианов свою картину: художник показал в ней крестьян в их повседневности. И до него некоторые художники, верные академическим правилам, изредка изображали крестьянскую жизнь, но в их изображениях жизнь эта выглядела идеальной: крестьяне в праздничной одежде, счастливые, довольные. Такие крестьяне существовали только в воображении верноподданных художников. Венецианов же, изображая крестьянскую жизнь, задался целью показать русскому обществу не счастливую Аркадию, а людей труда, с нелегкой судьбой, но полных достоинства и благородства.
«Гумно» явилось открытием в русской живописи. Но в глубине души художник был не вполне доволен собой. Ведь он стремился передать в картине не только перспективу гумна, освещенного полным прямым светом. Он знает, что живописная задача ему удалась. А вот образами крестьян он не совсем доволен. В их позах нет еще полной естественности, крестьяне позируют, а не живут в картине. И другие затаенные думы не оставляют Венецианова. Еще в юности он замечал, что у иного бедно одетого холопа в лице больше мысли, нравственной чистоты, человеческого достоинства, чем у сановных бар.
Алексею Гавриловичу известно стихотворение молодого Александра Пушкина, племянника стихотворца Василия Львовича Пушкина. Там есть пленительные строки, которые так сродни душе Алексея Гавриловича. Венецианов не раз с чувством произносил:
Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,
Где льется дней моих невидимый поток
На лоне счастья и забвенья.
Но рядом с такой мирной картиной поэт изображает и ужасное положение крестьян, их полную зависимость от барской прихоти... Алексей Гаврилович нагляделся в своей жизни на это дикое барство. Состоя долгие годы в должности землемера, он неоднократно выезжал по делам из Петербурга и видел воочию помещиков-деспотов. Немало таких самодуров жило и вокруг его Сафонкова. И все же, размышляет художник, помещики не превратили русского крестьянина в раба, не вытравили они из него человеческое достоинство.
И задумал Алексей Гаврилович написать картину, поставить в ней рядом госпожу и крестьянок, написать так, как есть в жизни.
Задумал и стал писать. Сюжет картины прост и бесхитростен: помещица занята хозяйством, она раздает лен двум молодым крестьянкам и при этом делает хозяйственные распоряжения. «Утро помещицы» называлась картина.
На этот раз художник добился того, что женщины в его картине держатся непринужденно, естественно, отсутствует какой-либо намек на позирование. На небольшом пространстве предметы и люди сгруппированы воедино. И самое главное в позах крестьянок, но всем их облике достоинство и природное изящество.
Осенью 1824 года в Академии художеств открылась выставка. На ней было около трехсот произведений петербургских художников. Были там и картины из крестьянской жизни Венецианова. О них писал журнал «Отечественные записки»: «Наконец мы дождались художника, который прекрасный талант свой обратил на изображение одного отечественного, на представление предметов, его окружающих, близких к его сердцу и к нашему, и совершенно успел в этом... Подвиг г. Венецианова тем еще значительнее, что, без сомнения, обратит многих художников к исследованию ему... Лучшею из картин Венецианова должно почесться «Русское гумно»... Другие его картины, как-то: «Хозяйка, раздающая бабам лея», «Мальчик, проливший бурачок с молоком» и пр., пленительны своею правдою, приятностью в кисти, вкусом и умом художника».
Передовые русские люди достойным образом оценили деятельность Венецианова.
2
Наконец пришла весна в Сафонково. Долго она в этом году умывалась дождями, долго не приказывала тучам освободить красно солнышко. Но дожди прошли, небо очистилось, солнце засияло.
Первые, кто приветствовал приход весны, были деревенские женщины. Девушки и молодухи надели праздничные наряды и завели хоровод на лугу, что за речкой Ворожбой.
Венецианов тоже туда поспешил. Чтобы не смущать девушек, он устроился в сторонке, под деревом. Отсюда ему хорошо видно все. Какой простор! Поля, еще пустые, уходят в нескончаемую даль, а прозрачное бледно-голубое небо еще больше углубляет пространственные дали.
Отчего же в это царство света и радости входит темным облачком заунывная песня?
Ах ты, ель моя, елочка,
Золотая моя макушечка,
Покачнися ты туды-сюды,
Туды-сюды на все стороны!
Молодая ты невестушка,
Оглянися ты туды-сюды,
Туды-сюды на все стороны;
Вся ли тут твоя родина?..

Плывет песня над полями, над рекой, уносится в дали дальние. А за Ворожбой красные, розовые, голубые, зеленые сарафаны качаются, подобно елочке из песни, а цветные кокошники колеблются, словно ее золотая макушечка.
Покачнися ты туды-сюды,
Туды-сюды на все стороны!..
Плавно покачиваются в хороводе молодые крестьянки, то наклонятся к центру круга, то откинутся назад, то вправо, то влево.
Туды-сюды на все стороны:
Вся ли тут твоя родина?..
«Вся, вся!» хочется крикнуть Венецианову. Уже не печаль слышится ему в песне, а нежная дочерняя доверчивость.
Еще несколько минут, и зазвенела на лугу с детства знакомая, с детства полюбившаяся:

Ты воспой, воспой, млад жавроночек

За радостью приходит веселье, за весельем настоящая удаль. И на лугу, где только что плавно водили хоровод, вспыхивает пляска. До чего же хороши в пляске молодые крестьянки! Цветные сарафаны сливаются в одно яркое, многоцветное пятно. Возникает танец вихрь, и теперь он один властвует над лугом, над простором полей под родным весенним небом. Сейчас на сафонковском лугу пляшет сама Весна в образе русской крестьянки, и сердце художника ликует от радостного прозрения: долгожданная пора вдохновение у его порога.
...Песни и пляски затянулись допоздна. Посвежело. От реки потянуло холодком, а крестьянки на лугу никак не угомонятся.
Алексей Гаврилович давно перекочевал в дом, сидит в зале с открытой на балкон дверью и слушает... А песня без устали льется из-за повитой туманом реки и звенит по Сафонкову. Тихо в деревне, во всех избах погасли огни, но не смеют родители и мужья отправиться на луг, разогнать по домам девушек и молодиц, ибо знают, что хороводам, играм да пляскам первый потатчик сам Алексей Гаврилович.
А он сидит неподвижно, не хочет конца этого вечера, этих песен, которые начинают уже утихать. И его молчаливое желание кем-то угадано: на краю деревни вспыхивает новая песня. Поначалу запел высокий женский голос. Он пел о печальной доле, о жажде воли и счастья. Был этот голос одинок и тревожен. А потом к нему присоединился другой мужской, сильный, непокорный. И вот они обнялись, слились воедино, эти два голоса, и долго, долго не умолкали над спящим Сафонковым.
И Венецианов подчиняется властному призыву. Он выходит из дому. Он стоит среди поля очарованный. Именно такой она, Весна, являлась ему не раз в воображении. Сарафан на ней розовый из простой ткани, но и в этом сарафане она царственно прекрасна. И она не идет по свежевспаханной борозде, а как бы плывет над нею по воздуху...
Венецианов приближается к прекрасному видению и счастливо смеется. Как же он сразу не узнал молодую красавицу, которая вчера запевала песни в хороводе, а потом ее голос так долго звенел над Сафонковым! Да, да, это она, подобная Весне-царевне, вышла ранним утром боронить свежевспаханное поле, и такой он изобразит ее Весну русских полей...
3
В Ленинграде, в Архиве Института русской литературы Академии наук СССР, хранится рукопись под названием «Автобиографическая записка А. Г. Венецианова». Вот что сообщает о себе, о главном деле своей жизни художник.
«В 1819 году оставил службу для того, чтобы полнее посвятить себя живописи с оригиналов натуры, почему уехал в деревню свою, там занялся безусловным вниманием природы и идучи сим новым путем, написал Гумно. Чтобы более утвердиться в пути, который избрал тогда для себя Венецианов (художник говорит о себе в третьем лице. Л. В.)... начал брать к себе на своем содержании бедных мальчиков и обучать их живописи по принятой им методе, которая состояла в том, чтобы не давать копировать ни счет о, а прямо начинать рассматривать натуру... первыми его учениками были Тыранов, Крылов, Алексеев, с ними он в 1824 году приехал в Петербург, чтобы показать им изящные произведения великих художников в Эрмитаже и кодексы искусства .древних в антиках Академии, тут Венецианов не мог отказать от пособия многим молодым людям и начал принимать учеников по бедности их на свое содержание... В 1825 году Тыранов... написал внутренность библиотеки Эрмитажа и получил... награду, Алексеев за портрет девушки также... В 1827 году Тыранов, Крылов и Алексеев Академией художеств были удостоены золотых медалей... Венецианов после всего этого не дорожил своими силами... а мыслил только занимать своих учеников тем, что может им принесть больше знания, почему вошел в долги и в 1830 году в Опекунском Совете заложил имение жены своей в этом году ученики также были Академией художеств удостоены золотых и серебряных медалей... Вскоре после этого Венецианов... потерял средства содержать школу, т. е. иметь учеников на своем содержании, а сделались у него ученики приходящими, долгов на нем накопилось 14 тысяч...
Всех учеников у Венецианова было в разное время более 70 человек... которые питают его душу удовольствием, например, Тыранов, Васильев, Алексеев, Крендовский, Аврорин, Плахов, Каширин, Беллер глухонемой и проч. Из учеников его 7 человек были крепостными людьми и попечением его откуплены... 3 деревне своей Венецианов не перестает обучать бедных людей на своем содержании...»
Эта горькая исповедь была предназначена для министра императорского двора. 17 марта 1840 года Венецианов сообщает об этом в письме В. И. Панаеву: «...запискою лично просил... министра императорского двора снизойти к долговременным моим попечениям об образовании многих молодых художников...»
Но министр «не снизошел». Метода и идеи художника Венецианова противоречили тому, что насаждала императорская Академия художеств.
Прошло полтора века после того, как были созданы лучшие произведения Венецианова. Но, как справедливо утверждает в своей монографии о Венецианове А. Н. Савинов, «Картины Венецианова не кажутся принадлежащими далекому прошлому, какими являются многие произведения его современников. Его картины создания подлинного, не стареющего искусства. В лучших из них художник поднялся до выражения величайшей темы в искусстве темы народа».




Девушка в платке.
Крестьянская девушка.




Жнецы.
На жатве. Лето.





Гумно.
Спящий пастушок.



На пашне. Весна.


Венецианов А15

Приложенные файлы


Добавить комментарий