ЛИЧНОСТЬ ПИСАТЕЛЯ: ИОСИФ БРОДСКИЙ. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ (Опыт научного исследования)


ЛИЧНОСТЬ ПИСАТЕЛЯ: ИОСИФ БРОДСКИЙ. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ
(Опыт научного исследования)
Автор – Зуева Н.А., учитель МБОУ «Лицей № 136», г. Новосибирск
Введение
Гегель был убежден, что «… художественное созерцание, так же как и религиозное, или, вернее, одновременно то и другое, и даже научное исследование началось с УДИВЛЕНИЯ».
Это исследование не является исключением. Оно берет свое начало с удивления, вызванного прочтением автобиографических эссе и ряда интервью Иосифа Бродского – одного из самых значительных поэтов ХХ века. Меня поразила судьба поэта и тот стоицизм, с которым он вынес выпавшие на его долю испытания.
Мне захотелось рассказать другим о своих впечатлениях от этих «заочных встреч» с поэтом, «нарисовать» его психологический портрет таким, каким я нарисовала его себе, таким, каким я увидела Бродского – его духовный мир, тот, что стоит за строками его стихов.
Но здесь возникает проблема: насколько верны создавшиеся у меня впечатления от «увиденного» мною образа, насколько соответствуют они личности поэта, насколько верно истолковала я его поступки и слова? Можно ли подойти к решению этой проблемы научно?
Бродский – поэт и эссеист – человек искусства. По словам П.М. Ершова «Искусство нельзя себе представить иначе как практическую деятельность». В своей книге «Искусство толкования» он пишет: «Наука в принципе не может заменить практической деятельности и не призвана ее заменять. Она ее анализирует».
Как утверждает Ю.М. Лотман: «… задача науки – правильная постановка вопроса. Но определить, какая постановка вопроса правильная, а какая нет, невозможно без изучения методов движения от незнания к знанию, без определения того, может ли данный вопрос в принципе привести к ответу».
Ставя перед собой цель нарисовать психологический портрет поэта, описать его личность, я, согласно словам Ю.М. Лотмана, должна, во-первых, решить, возможно ли это вообще, и если да, то, во-вторых, я должна определить, с помощью каких методов я могу «прийти к знанию» - представить личность поэта в ее истинном, а не надуманном мною свете; не исказить и не оболгать, а понять самой и дать понять другим.
Я задалась вопросом - как узнать, почему человек так поступает – так говорит, так делает? Что за этим стоит? Что движет им, побуждает его к действию, и именно такому действию? Как узнать, каков его духовный мир, его душа?
Научный подход к описанию внутреннего мира человека
Теории личности.
Теория – это система взаимосвязанных идей, построений и принципов, имеющая своей целью объяснение определенных наблюдений над реальностью.
Наука психология имеет ряд разделов, в зависимости от того, что изучает. Существуют, например, когнитивная психология, психология восприятия, психология личности, наконец.
Персонология – психология личности – изучает личность человека. Существует множество теорий личности.
Теории личности – это тщательно выверенные умозаключения или гипотезы о том, что представляют собой люди, как они себя ведут и почему они поступают именно так, а не иначе.
Теория личности является объяснительной в том смысле, что она представляет поведение человека как определенным образом организованное, благодаря чему оно становится понятным; выявляет относительно постоянные личностные характеристики и способ их взаимодействия, помогает понять, каким образом эти характеристики развиваются во времени.
В настоящее время не существует общепринятого мнения о том, какой подход следует применять персонологам к изучению личности для объяснения основных аспектов поведения человека.
Фактически на данной стадии существуют различные альтернативные теории, описывающие личность как интегрированное целое и вместе с тем объясняющие различия между людьми.
Основным признаком любой теории личности являются структурные концепции, имеющие дело с относительно неизменными характеристиками, которые люди демонстрируют в различных обстоятельствах и в разное время. Примерами таких концепций могут служить концепция личностных конструктов Джорджа Келли, концепция черт личности (Гордон Олпорт, Реймонд Кеттел, Ганс Айзенк); концепции типа личности (Карл Густав Юнг); концепция восьми стадий развития (Эриксон); концепции мотивации (Фрейд, Маслоу). Одной из таких структурных концепций является теория потребностей (Фромм).
1.2. Теория потребностей
Из того факта, что разные теории по-разному воспринимают поведение человека, следует, что можно рассматривать личность с разных точек зрения. В частности, современная отечественная наука утверждает: «… потребности – и только потребности – играют решающую роль во всем, что делает каждый реальный человек, чем он озабочен и что он чувствует».
Итак, первой моей задачей стало – разобраться в человеческих потребностях, узнать, какие потребности выделяет современная психологическая наука и каков механизм их воздействия на человеческую деятельность и личность человека.
Как сказал Дж. Бернал, «Классификация сама по себе становится первым шагом к пониманию».
Существует целый ряд концепций, предлагающих различные классификации человеческих потребностей.
По свидетельству П.М. Ершова, излагая психологическую концепцию современного американского психолога А. Маслоу, Л.И. Анциферова пишет: «В качестве основных потребностей человека он выделяет физиологические побуждения, потребности в безопасности и защите, любви, уважении и самоактуализации или самореализации. Побуждение к самореализации Маслоу определяет так: «Человек должен быть тем, чем он может быть. Эту потребность мы можем назвать самоактуализацией».
П.М. Ершов отмечает, что этот перечень не исчерпывает классификации А. Маслоу: «В сущности, названные в перечне потребности, вполне укладываются в ту, которая заключает перечень – в самоактуализацию».
У Маслоу, по свидетельству П.М. Ершова, встречаются и такие понятия как «потребности нужды» (самосохранения) и «потребности роста» (развития). Интересно, что этот вопрос занимал многих мыслителей и писателей, среди которых были Гегель и Достоевский.
Так Ф.М. Достоевский «потребности первой из трех групп определяет как потребности в материальных благах, необходимых для поддержания жизни; на второе место он ставит потребности познания – не только жить, но и знать «для чего жить»; на третьем месте – потребность всемирного соединения людей».
Кстати, я не случайно упоминаю Достоевского. Бродский говорил, что он преклоняется перед Достоевским, потому что тот очень близок его образу мыслей и чувств. Поэт очень сожалел, что русская литература пошла в ХХ веке по пути Льва Толстого, а не Достоевского и, по его мнению, во многом от этого проиграла.
По свидетельству П.М. Ершова российский академик П.В. Симонов предлагает делить потребности человека так, как разграничивали их Гегель и Достоевский, лишь с некоторым уточнением: «Деление это отличается от множества существующих психологических классификаций разграничением потребностей не по их наличному содержанию, а по их происхождению – по признаку зависимости наличной, производной, от диктующей ее исходной. Этот принцип – продолжает П.М. Ершов – приводит к трем исходным: биологическим, социальным и идеальным».
Это совершенно совпадает с тремя группами потребностей, вмещающих всю полноту их многообразия и три «эмпирических Я» Джемса: «материальное Я», «социальное Я» и «духовное Я».
Согласно теории П.В. Симонова разные по происхождению потребности сталкиваются, переплетаются, борются одна с другой и выступают в единстве с преобладанием то одной, то другой у разных людей и у того же человека в разное время. Это дает основание выделить две группы наиболее распространенных и постоянно ощутимых «промежуточных» потребностей: где социальные накладываются на биологические, и где идеальные накладываются на социальные.
К первой относятся потребности «этнические»: люди объединяются по принадлежности к одной национальности. Определяющей этнической потребностью является потребность в существовании, благополучии данного этноса и в уважении к нему других. Отсюда характерные для него нормы удовлетворения потребностей с привязанностью к оттенкам в их содержании и к форме осуществления. Таковы обряды, обычаи, традиции и привычки людей определенной нации, определенных географических и климатических условий жизни.
Шире круга этнических потребностей национальности можно представить себе нечто объединяющее людей в принадлежности к определенной расе. Тогда роль национальных привязанностей переходит в привязанность к расе. Но последнее едва ли бывают также сильны.
Другой группой «промежуточных» потребностей П.В. Симонов называет «идеологические», их можно назвать и «нравственными». Они подразумевают какую-либо категорическую и окончательную истину и свои требования справедливости ею обосновывают.
«Идеальные потребности» сами по себе бескорыстны. Эта группа потребностей и является областью нравственности (морали, совести). Вслед за нравственностью к этой группе потребностей можно отнести и все, что связано с религией в любых ее вариантах.
Одной из исходных потребностей является потребность в средствах удовлетворения любых потребностей. На уровне человека эту исходную потребность в средствах можно назвать потребностью в вооруженности. Ее можно видеть и в стремлении к образованию – в любом накоплении прикладных знаний.
В неисчислимом множестве потребностей каждого человека какая-то одна является главной, «ненасытной» (П.М. Ершов). А.А.Ухтомский называет ее «доминантой».
По Ухтомскому, доминанта – это временно господствующий рефлекс, который в текущий момент трансформирует и направляет другие рефлексы и работу рефлекторного аппарата в целом. При этом раздражения из самых различных источников уже не вызывают обычных реакций, а лишь усиливают деятельность главенствующего, доминирующего в данный момент центра.
«Человек подходит к миру и к людям всегда через посредство своих доминант. Каковы доминанты человека, таков и его интегральный образ мира, а каков интегральный образ мира, таково поведение, таковы счастье и несчастье, таково и лицо его для других людей».
Устойчивость и сила главенствующей потребности определяют целеустремленность человека. Но не менее значимо и присутствие в ней – в главенствующей потребности – воли.
Воля, по классификации Симонова, тоже является потребностью: «Воля – потребность в самом процессе преодоления препятствий».
Говоря о природе воли, Ершов пишет: «Она не существует сама по себе; она всегда выступает в качестве спутника, приросшего к какой-то другой потребности. … Потребности отличаются одна от другой не только по их объективной значимости для данного человека в данный момент, но кроме того, по степени присутствия в них воли. Воля иногда ведет к тому, что человек иногда стремится к отказу от одних потребностей в пользу других. Такое преодоление потребностей как препятствий, победа над ними приносит удовольствие, удовлетворенность, иногда значительную».
«Воля» и «потребность в вооруженности» - «вспомогательные потребности» - служат продуктивности трансформаций трех других – исходных – главных».
Итак, подведем первые итоги:
- Исходные потребности - биологические, социальные, идеальные и промежуточные – этнические и идеальные (нравственные) - определяют содержание жизнедеятельности человека.
- Любая из потребностей практически существует в самых разнообразных трансформациях самосохранения или развития («нужды» или «роста») и в самых разнообразных степенях силы. Эти трансформации и изменения силы никогда не прекращаются. Продуктивность этих трансформаций зависит от развитости «вспомогательных потребностей» - воли и потребности вооруженности».
- Отличия между людьми начинаются с трансформаций главенствующей потребности – доминанты и со степени ее преобладания над другими. То и другое может быть характеризовано по трем основным параметрам – содержание, сила, и широта распространения.
- Своеобразие структуры исходных потребностей реального человека проявляется преимущественно в оттенках поведения.
П.М. Ершов пишет: «Практически, наблюдая поведение любого человека, мы видим применение средств. Поскольку средства эти нам знакомы, по их составу и характеру их применения мы догадываемся о целях, а далее – по порядку целей – об интересах, мотивах».
Мотивами в психологии называют то, что побуждает деятельность человека, ради чего она совершается. В широком смысле к мотивам в психологии относятся потребности и инстинкты, влечения и эмоции, установки и идеалы.
По утверждению Ершова до П.В. Симонова эмоции и воля не поддавались объективному исследованию. А ведь именно эмоция «обнаруживает потребность», дает знать, «что она не удовлетворена».
Судить о внутреннем мире человека можно не только по его поведению, поступкам, но и по его высказываниям: «… всё происходящее в душе каждого… выступает наружу в его высказываниях, но всё – тщательно зашифровано».
Сегодня психологи смело пользуются словом «душа», потому что «По существу, - говорит Ершов, - душой именуется определенный уровень структуры потребностей и определенный уровень обслуживания их процессами высшей нервной деятельности – когда процессы эти протекают с использованием второй сигнальной системы».
Обобщая все сказанное, сделаем вывод, цитируя профессора Ершова: «Так как в подавляющем большинстве случаев высказывания человека служат удовлетворению его сложных потребностей; так как состав их подвижен и обычно не вполне осознается субъектом; так как на содержании и характере высказывания всегда отражается вооруженность, а на ней сказывается весь прошлый жизненный опыт субъекта, и так как само высказывание состоит, в сущности, не только из текста и характера его произнесения, но в него входит и физическое поведение (телесная мобилизованность, пристройки, способы словесного воздействия), - вследствие всего этого описанные выше тенденции уподобляют поведение человека чрезвычайно сложному шифру жизни человеческого духа, его душевной жизни – структуры его функционирующих потребностей».
Нельзя не согласиться с П.М. Ершовым, убежденным в том, что «Люди чрезвычайно отличаются один от другого по умению расшифровывать человеческое поведение – выделять в нем «системные элементы» и видеть глубины внутренней жизни человека – его души».
Решив первую задачу – разобраться в мотивах поведения человека, мне предстоит решить вторую – определить «системные элементы шифровального кода».
1.3.«Дешифровка кода души»
Как считал Ю.М. Лотман, «всякое познание можно представить себе как дешифровку некоторого сообщения. С этой точки зрения процесс познания будет делиться на следующие моменты: полученные сообщения, выбор (или выработка) кода, сопоставление текста и кода. При этом в сообщении выделяются системные элементы, которые и являются носителями кода».
Таким образом, «полученными сообщениями» мы будем считать тексты эссе и интервью поэта, а также его стихи. Нам предстоит «дешифровать» их, то есть понять истинные мотивы поступков и слов поэта и через это описать его душевный мир.
«Кодом» для «дешифровки» послужит теория человеческих потребностей, а «системными элементами, которые и являются носителями кода» мы будем считать отдельные слова и поступки поэта, его манеру говорить и держаться при общении с разными людьми, темы, которые вызывали у него живейший интерес и тому подобные вещи. Одним словом всё то, что мы зафиксируем в ходе своеобразного контент-анализа текстов его интервью с ремарками интервьюеров.
Нельзя объять необъятное. Нельзя в одной короткой статье описать во всех подробностях душу даже самого заурядного человека, не говоря уже о душе великого, по свидетельству тех, кто знает в этом толк, поэта. Но я и не ставлю перед собой такую глобальную цель. Я хочу попытаться рассказать о внутреннем мире поэта хотя бы толику того, что смогла увидеть сама, проверяя свои впечатления научным подходом, насколько мне это удастся.
II. Психологический портрет Иосифа Бродского
Понятие «личность»
В обиходе мы часто употребляем слово «личность». Мы спрашиваем: «Что он за личность?», - подразумевая, «Что он за человек?».
Энциклопедический словарь дает следующее толкование слова:
«Личность – устойчивая система социально-значимых черт, характеризующих индивида как члена общества или общности. Понятие «личность» следует отличать от понятий «индивид» (единичный представитель человеческого рода) и «индивидуальность» (совокупность черт, отличающих данного индивида от других)».
Итак, ставя задачу изучить личность поэта, я должна в первую очередь разобраться в его социально-значимых чертах.
Именно эти черты характеризуют Иосифа Бродского:
а) как члена общества, в котором он жил и творил, то есть его окружения, в качестве сына, мужа, отца, друга, коллеги по перу, преподавателя университета, поэта-лауреата,
или б) как члена общности, например, «россияне», «советский народ», «американский народ», «еврейский этнос», «белая раса», «религиозные сообщества», «творческое сообщество - люди искусства прошлого и настоящего», «человечество – прошлое, настоящее и будущее».
Мы рассмотрим поведение поэта во всех названных ипостасях и постараемся определить мотивы его поведения, то есть его главенствующие потребности, влечения, установки и идеалы. Это поможет нам лучше осознать величину личности поэта.
Доминанта Иосифа Бродского
Возьму на себя смелость утверждать, что главенствующими потребностями И. Бродского были потребности идеальные. Судя по его поступкам, удовлетворение биологических (материальных) и социальных (свое место в обществе) потребностей всегда находилось у него на втором плане, они никогда не удовлетворялись Бродским в ущерб идеальным.
Его никогда не заботили материальные удобства. Ни тогда, когда он бросил школу, покинул отчий дом, работал на заводе или отправился мотаться по полям, болотам и горам, будучи в составе геологической партии. Ни тогда, когда он был профессором Мичиганского университета в Штатах и жил в маленькой квартирке с весьма скромной обстановкой, удивлявшей некоторых корреспондентов, бравших у него интервью.
Жить скромно и экономно стало для него, вероятно, привычным: одна из его интервьюеров упоминает в ремарках к своему интервью, как Бродский допил кофе из ее чашки, которую она отставила в сторону, демонстрируя завершение трапезы. Скорее всего, он сделал это машинально, не придавая этому значения, не видя в этом чего-то особенного или предосудительного. Его не волновало, что о нем подумают или скажут. И если это происходит с художником, человеком наблюдательным, мастером детали (искусство не может не видеть деталей), то становится ясным, что такого рода «деталям» своего личного бытия Бродский внимания не уделял. Да, он писал на заказ, за деньги, но писал не конъюнктурные вещи.
Он выбрал жанр эссе, потому что то, о чем его просили сделать – написать предисловие к сборнику чьих-то стихов, критическую статью или очерк в какое-либо печатное издание – он готов был выполнить только в этом жанре, единственном жанре прозы, близком ему по духу, отвечающем его потребностям и, пожалуй, темпераменту. Он сам не раз упоминал о том, что «длинная проза» - роман, например, претит его характеру. А вот пьесу Иосиф Бродский написал. И это тоже «говорящий факт»: Бродский, по-моему, человек действия. «Многословие» романа, слишком долгое развитие фабулы – не для него. А пьеса – «живой разговор» - гораздо ближе ему по духу: он всегда был открыт для дискуссии.
Энциклопедический словарь дает следующее толкование термина «эссе» – «жанр философской, эстетической, литературно-критической, художественной, публицистической литературы, сочетающий подчеркнутую индивидуальную позицию автора с непринужденным, часто парадоксальным изложением, ориентированным на разговорную речь». В этом – весь Бродский.
Дефиниция дает полное представление о личных интересах Бродского. В круг этих интересов входили: и философия, частью которой было, например, увлечение метафизикой Индии; и эстетика, без которой не может существовать истинное искусство – музыка, живопись, архитектура, так любимые им на протяжении всей его жизни.
Но главное даже не это. Главное – что только этот жанр позволял выражать «подчеркнуто индивидуальную позицию автора».
А свою позицию он имел всегда. Она часто расходилась с мнением других. Например, советских властей, выславших его из Союза. Редакторов российских журналов, желающих напечатать Бродского у себя, но не соглашающихся с его подборкой стихов. И эта позиция была для него важна. Он не хотел лгать и менять свои принципы ради сиюминутной выгоды, что характерно для тех, чье поведение определяется биологическими и социальными потребностями.
То, что не трусить и оставаться честным, для него было ценностью, говорит тот факт, что он сам неоднократно, отвечая на вопросы своих собеседников, подчеркивал, что именно эти качества, а не принадлежность к какому-то этносу или расе, дают право называться человеком.
Сам он был далек от излишнего пафоса. Ему не нравилось говорить о «принципах». Он часто цитировал японского писателя Акутагаву, которому принадлежит так полюбившаяся ему фраза: «У меня нет принципов. У меня есть только нервы». Это тоже можно расценивать как скромность поэта, его желание обходиться без громких фраз, говоря о серьезных для него вещах. Скромность как черта характера говорит о пренебрежении социальными потребностями.
Толька однажды я встретила фразу, где Иосиф Бродский произносит «мои принципы»: «Сама по себе идея проверки на вшивость мне не по душе, она идет в разрез с моими принципами». «Проверка на вшивость» как сомнение в порядочности человека Бродскому кажется чем-то не приемлемым. Порядочность – категория нравственная и свидетельствует в пользу приоритета идеальных потребностей потребностям другого рода.
И еще одно свойство эссе было близко ему - человеку много думающему, пытавшемуся осмысливать все происходящее и желающему поделиться этими мыслями с другими людьми – своими читателями, а лучше сказать, собеседниками. Характерное для эссе «парадоксальное изложение, ориентированное на разговорную речь» как нельзя лучше подходит к складу ума поэта – мастера оригинальной стихотворной формы и поэтической метафоры, каким, полагаю, считает его каждый, кто читал его стихи.
Но не только поступки, поведение поэта дают нам право считать, что именно идеальные потребности являются для поэта доминантными. Об этом красноречиво повествуют собственные высказывания Бродского в интервью различным СМИ. Об этом свидетельствуют и стихи поэта.
Отвечая на вопросы о том, каких поэтов и писателей прошлого и современности он ценит, Бродский называет имена тех, кто привлекает его проблематикой своего творчества.
Так, говоря об английском поэте семнадцатого века Джоне Донне, чьи стихи он выбрал по своему усмотрению для перевода на русский язык, он замечает: «Его проблематика – это проблематика человека вообще… … антагонизм для него существовал как выражение антагонизма вообще в мире, в природе, но не как конкретный антагонизм…».
Самого Бродского тоже интересовали не «конкретные антагонизмы», а глобальные, если так можно выразиться, проблемы и идеи. Например, ему очень был близок Мандельштам с его «акмеизмом», который сам Мандельштам истолковывал как «тоску по мировой культуре».
Объясняя, почему его выслали из страны, поэт говорит: «Им не нравилось то, как я выражаю свои мысли. Им это было абсолютно чуждо. Но я действительно скорее интересуюсь причинами, чем следствием. Меня более интересует зло как таковое, вульгарность как таковая, чем конкретные их проявления в данный момент». Так относиться к вещам может только тот, у кого идеальные потребности главенствуют над потребностями биологическими и социальными.
Поэт признается: «Меня больше всего интересуют книжки. И что происходит с человеком во времени. Что время делает с ним. Как оно меняет его представление о ценностях. Как оно, в конечном счете, уподобляет человека себе».
Упоминание о «ценностях» напрямую говорит о приоритете духовности в личности поэта. И даже «разговорное» словечко «книжки» свидетельствует о том, что познавательная активность Бродского – это не рисовка. Заменяя слово «книги» словечком «книжки», он как бы стремится снизить впечатление от признания, перевести его из «слишком серьезного и солидного» в русло чего-то более «простого», «домашнего». Бродскому вообще свойственна самоирония. Эмоция, как мы говорили выше, выказывает потребность: привычка подсмеиваться над собой призвана спасать человека от завышенного самомнения или самолюбования.
Возвращаясь к теме «ценностей», надо признать, что они были у Бродского тем мерилом, которое помогало ему определить насколько то или иное произведение искусства является таковым. К этому выводу приходишь, когда читаешь ответ поэта на вопрос о его отношении к Томасу Манну: «У меня с Манном довольно скверные отношения. С самого начала они сложились плохо: я прочитал «Будденброков» - это полный восторг, совершенно гениальная книжка, но потом … только что вышедшие «Иосиф и его братья» и тут же «Доктор Фауст». И я более или менее понял, что это за господин. … Отсутствие души, если угодно, пользуясь русскими категориями, подмененное избытком интеллекта».
Как видим, Бродский ставит «душу» выше «интеллекта». Для него «скверно» подменять ее «избытком интеллекта».
Слово «избыток» тоже говорит о многом - «избыток» значит «лишнее». Но разве плохо иметь «много ума»? Негатив, который слышится в слове «избыток» имеет отношение не к «уму» как таковому, а к попытке скрыть отсутствие, «недостаток» души. Недостаток чувства, надо полагать.
А теперь зададимся вопросом, в каком направлении двигалась душа самого поэта.
Кстати, слово «вектор» - очень частое слово в лексиконе Бродского. «Вектор» как направленность, нацеленность творчества того или иного поэта, «тональность» - слово, которое он употреблял как синоним слову «вектор» - всегда отмечались им как категория, имеющая для него ведущее значение: «Пастернак – поэт микрокосма. …то, что происходит внутри строфы у Пастернака, мне жутко интересно с профессиональной точки зрения. Но тем не менее… Мне не нравится его вектор. Пастернак – поэт центростремительный, а не центробежный. В то время как эти трое (имеет в виду Цветаеву, Мандельштама, Ахматову) были поэтами центробежными… Я люблю Мандельштама за его радиальное мироощущение, за движение по радиусу от центра».
Сам Бродский микрокосму предпочитает макрокосм. Это становится наглядным, когда поэта просят сравнить между собой двух писателей - Пруста и Джойса – кто из них сложнее, и Бродский без колебаний называет Пруста, тут же отзываясь о Джойсе, которого тоже ценит: «Это в общем скорее фотография человека, нежели мира, в котором он существует».
И в то же время именно через микрокосм он намерен влиять на макрокосм.
«Я не занят, в общем, чужим блаженством.
Это выглядит красивым жестом.
Я занят внутренним совершенством»
и дальше:
«Для меня деревья дороже леса.
У меня нет общего интереса.
Но скорость внутреннего прогресса
Больше, чем скорость мира»
Последние слова поэта становятся понятны, когда вспоминаешь, как в одном из интервью или выступлений перед аудиторией слушателей поэт сказал, что «человечество спасти вряд ли удастся, а вот отдельного человека - надо попытаться». «Спасение человечества» - не больше и не меньше. Такие цели преследует поэт, и начинает он с себя. «Внутренний прогресс» индивида – более реальная задача, чем совершенствование мира, к которому поэт идет через самосовершенствование: «Жизненный путь человека в мире лежит через самосовершенствование. Ты начинаешь писать стихи не для того, чтобы писать стихи, а чтобы писать всё лучше и лучше. Но не для того, чтобы быть хорошим стихотворцем, а для того… Ладно, мне придется всё-таки произнести это слово: душа. Но в нашем деле гораздо легче преуспеть в стиле. Поэтому в какой-то момент ты понимаешь, что стиль в отличие от души – ушёл далеко вперед».
На воспитание души нацелено все творчество поэта. Так в разговоре со своим давним другом (а это момент не маловажный: с другом мы не боимся быть высмеяны, заподозрены в снобизме или амбициозности) Бродский говорит: «Могу тебе сказать чистую правду. Когда я писал стихи, я хотел одного – изменить уровень сознания и мышления своих читателей. Или, скажу еще проще, повысить этот уровень».
Вначале 1990-х, когда в России многое менялось, Бродского попросили высказаться о современной российской поэзии. На что он ответил: «Если меня что-то заботит (Забота – признак неравнодушия, интереса!) и вызывает неприязненную реакцию (Внимание – эмоция, выявляющая неудовлетворенность потребности!) – это тенденция, присущая значительному проценту стихотворцев в отечестве: оперировать в стихах категориями, если угодно, вчерашнего и позавчерашнего дня. … от поэта естественно, на мой взгляд, ожидать, что он предпримет попытку осознать настоящее или представить себе будущее. Этим, как мне кажется, никто не занимается. Я нахожу это несколько огорчительным» (Внимание – негативная эмоция!). Осмысление бытия, отказ от «растительного» существования – вот к чему призывал Бродский своим творчеством.
Но также обратим внимание на слово «несколько», которое Бродский употребил рядом со словом «огорчительно». Поэт не хочет быть категоричным. Он стремится смягчить впечатление от своей негативной оценки. И в этом тоже весь Бродский. Он убежден, что людям нельзя навязывать ничего – убеждений, оценок, мнений. Это право самого человека решать, что в действительности для него хорошо, а что – плохо. Право человека на индивидуальность – нравственная установка поэта. Помимо этой, здесь же просматриваются и его идеологические установки.
Вопрос «Во имя чего жить?», а в его случае «Во имя чего творить?», думаю, является основополагающим для Иосифа Бродского. Это становится очевидным и из одного из его интервью в Париже.
Отвечая на вопрос корреспондента о том, какие чувства он испытывает, приезжая в Париж, поэт говорит, что, не смотря на то, что «это замечательный город, замечательная страна», он «в чисто психологическом плане ощущает свою несовместимость с этим местом», поясняя, что, «видимо, принадлежит к другой культуре»: «Не знаю, к русской или английской, но это, во всяком случае, не французская культурная традиция». И о французской культуре: «Это культура, отвечающая не на вопрос: «Во имя чего жить?» - но: «Как жить?». И нам становится понятно, что материальная сторона жизни, нашедшая выражение в любви французов к плотским радостям и в легком отношении к жизни, мало волнует поэта.
Проявление социальных потребностей в личности поэта
Не смотря на то, что идеальные потребности являлись главенствующими в личности Бродского, социальные его потребности, хотя и уходили на второй план, но оказывали весьма существенное влияние на его поведение. А если быть более точным, существенно видоизменялись под влиянием доминанты, приобретая своеобразие, характерное для личности поэта.
Живя в Соединенных Штатах Америки, Бродский преподавал в университете. В одном из интервью корреспондентка говорит поэту, что после получения им Нобелевской премии он мог бы бросить преподавание, на что поэт отвечает: «Я считаю, что преподавать необходимо. Если господа вроде меня появляются в классной комнате – это единственная в некотором роде форма страховки, которая существует у будущего. Я действительно так считаю. Это не переоценка самого себя, это просто взгляд на мир, который присущ людям моей профессии. И, в общем, это мой долг и даже моя гражданская обязанность, если угодно».
Как видим, поэт не просто печется о будущем на словах, а действует во имя его. Прибегая к обобщению, – «взгляд на мир, который присущ людям моей профессии» - поэт опять боится показаться не скромным. Тем не менее, он настаивает: «Я действительно так считаю». Он искренен и не боится показаться смешным, он бросает вызов тем, кто мог бы попытаться посмеяться над его убеждением.
Слова «это мой долг и даже моя гражданская обязанность, если угодно» говорят о том, что в первую очередь Бродский считает преподавание своим моральным долгом, то есть долгом, на который его обязывает его собственная совесть, а уж после этого – гражданской обязанностью.
Мы вновь видим, что духовное преобладает над социальным, но социальное не отвергается, а признается «обязанностью», от которой поэт и не думает откреститься. Здесь он прямо называет себя гражданином. А это означает, что поэт считает себя частью общества, ответственность за жизнь которого он готов нести.
В беседе с обожаемым им польским поэтом, которого он в свое время переводил, Бродский произносит фразу: «На долю поэтов выпадает обязанность служить примером самых человеческих проявлений». Снова звучит слово «обязанность» и поэт употребляет глагол «служить».
«Служение» Бродский считает своей обязанностью, а вот «прислуживать» той или иной политической партии, тому или иному правителю страны он не намерен. Кроме того, речь идет, разумеется, о служении людям, а не искусству, потому что поэт говорит о «человеческих проявлениях».
Поэт убежден, что «… писатель в некотором смысле не является активным членом общества, он, скорее, наблюдатель, и это до известной степени ставит его вне общества». «Я привык к одной простой вещи: жить на отшибе, на краю прихода, стоять как бы сильно в стороне, то есть в лучшем случае комментировать: происходящее и непроисходящее. Как бы благородный наблюдатель; может быть, даже неблагородный, но наблюдатель».
Но эта отстраненность поэта не имеет ничего общего с равнодушием. Просто, цитируя Есенина, «большое видится на расстоянии». Житейская суета не позволяет остановиться и подумать, осмыслить и оценить происходящее. Средство выражения мыслей поэта – его стихи. Стихи пишутся в тишине. Любые «телодвижения» в виде активной общественной деятельности мешают.
«И семейная жизнь – тоже помеха. Как я с этим справлюсь, я понятия не имею…», - говорит поэт, комментируя тот факт, что женился.
Женился Бродский незадолго до смерти. О семье, по-моему, он мечтал всегда. Хотел иметь детей. Это чувствуется в его стихах:
«Неважно, что было вокруг, и неважно
О чём там пурга завывала протяжно,
Что тесно им было в пастушьей квартире,
Что места другого им не было в мире.
Во-первых, они были вместе. Второе,
И главное, было, что их было трое,
И всё, что творилось, варилось, дарилось,
Отныне, как минимум, на три делилось».
(25 декабря 1990)
«Как холостяк я грущу о браке,
Не жду, разумеется, чуда в раке.
В семье есть ямы и буераки.
Но супруги – единственный вид владельцев
Того, что они создают в усладе.
Им не требуется «не укради».
Иначе все пойдём Христа ради.
Поберегите своих младенцев!»
***
«Зелень лета, эх, зелень лета!
Что мне шепчет куст бересклета?
Хорошо пройтись без жилета!
Зелень лета вернётся.
Ходит девочка, эх, в платочке.
Ходит по полю, рвет цветочки.
Взял бы в дочки, эх взял бы в дочки.
В небе ласточка вьётся».
(«Речь о пролитом молоке», 14 января 1967)
Ему очень хотелось свить своё собственное гнездо, лелеять своих сына, дочку. Он тосковал о сыне, оставшемся в Союзе, с которым ему не позволяли видеться.
Человечность, человеколюбие – характерные черты Иосифа Бродского. Это еще более достойно восхищения, когда узнаешь, через какие испытания прошло это чувство любви к ближнему.
Преследования со стороны советских властей, шельмование от собратьев по перу, обвинения в растлении молодежи и «порнографии», арест, избиения на допросах, тюрьма, суд, психушки, уколы, ледяные ванны, ссылка и, наконец, высылка из страны – принудительное лишение всего – Родины, семьи…Можно только удивляться тому, что человек не только не был сломлен, не озлобился, но даже нашел в себе силы простить.
Сам Бродский не раз давал понять, что у него были в жизни хорошие учителя. Нет, речь не идет о школьных учителях. Во многом благодаря именно школьным учителям он и бросил школу в пятнадцать лет, о чем потом не раз жалел, по его словам. Нет. Речь идет о других учителях. Огромную роль в его жизни сыграла Анна Ахматова, явившаяся для него примером стойкости и мужества. А еще его потрясли в свое время слова американского поэта Роберта Фроста: «Фрост однажды сказал, что быть социальным – значит уметь прощать. Это основное требование, - добавляет сам Бродский, - прощать, потому что вы сами хотите быть прощенным не только Всемогущим, но и себе подобными».
Последние слова говорят о том, что хотя общество как поприще для поднятия по социальной лестнице его не привлекало, как индивид, Бродский не был безразличен к людям, ему было не все равно, как они к нему относятся – держат на него обиду или нет.
Интересно, что поэт был требователен, даже беспощаден, к себе и не собирался считать себя безгрешной жертвой обстоятельств: он чувствовал, что было нечто, за что он хотел бы, чтобы его простили. Он не искал виновных в том, что с ним случилось. Он не пытался обелить себя в глазах других. Он считал себя виноватым и был морально готов нести ответственность за все сам и только сам: «Я, например, за себя заступаться никогда не стал бы… . Я совершенно мог бы оправдать Советскую власть постольку, поскольку она давала по морде мне – то есть мне наплевать, я-то считаю, что я вообще все это заслужил…».
Парадоксальным кажется это заявление поэта, но в том-то и заключается сила его духа – в умении обратить зло во благо. Вспоминая как-то события давно минувших дней – свою ссылку – Иосиф Александрович рассказывает: «Но потом возникло что-то более важное, более глубокое, что наложило отпечаток на всю мою жизнь: выходишь рано, в шесть утра, в поле на работу, в час, когда всходит солнце, и чувствуешь, что так же поступают миллионы и миллионы человеческих существ. И тогда ты постигаешь смысл народной жизни, смысл, я бы сказал, человеческой солидарности. Если бы меня не арестовали и не осудили, я бы не имел такого опыта, я был бы в чем-то беднее. В каком-то смысле мне повезло».
Эта готовность пострадать за знание сродни мученичеству святых, что недвусмысленно свидетельствует о высочайшей духовности индивида.
«Человек свободный – говорит Бродский - отличается от человека порабощенного именно тем, что в случае катастрофы, неудачи, несчастья никогда не винит обстоятельств, другого человека, власть – он винит самого себя. … человек сам должен отвечать за свои действия».
И это не просто «правильные» слова. Это нравственная установка поэта, данная самому себе, чтобы выжить, во что бы то ни стало. Именно духовное начало, сила духа не дают Бродскому сломаться под грузом обстоятельств. Абстрагируясь от конкретики, он видит себя частью мироздания и носителем всего того, что присуще ему - этому миру.
Имея в виду себя, Бродский говорит: «Вы всегда подозревали, что сами ничем не лучше дракона…, что в вас больше от чудовища, чем от святого Георгия». Бродский был абсолютно убежден, а эта убежденность пришла к нему с опытом и годами, что зло вездесуще, и носителем его является не определенная политическая система, а сам человек. Он твердо знал, зло не вовне, а внутри нас: «Вообще всё зло происходит от одной простой вещи: когда один человек начинает думать, что он лучше другого. Это корень зла». Он считал, что «нельзя ничего навязать обществу. Единственное, что необходимо сделать, это создать такие механизмы, которые защитили бы одного человека от другого».
То, что он выжил в эмиграции, а попытка суицида все-таки была, как честно признается поэт, произошло благодаря его огромной воле. Воля как потребность преодолевать препятствия, как важная составляющая личности Бродского является, по-видимому, одним из определяющих факторов его поведения.
Именно воля поэта заставляет его нарушить обычное для него правило - «стоять в стороне» и взяться за исполнение обязанностей поэта-лауреата. Правда, поэт уходит с этой общественной должности раньше срока – через год, а не через два, но это связано с другой его потребностью, не нашедшей удовлетворения в этой деятельности – моральной. Он убедился, что как «частный человек» он не может изменить положения дел в американской поэзии, поэтому не счел возможным для себя продолжать эту «политическую игру».
Но поэт не отгородился от людей. Как-то на вопрос о том, что он выше всего ценит в человеке, Бродский ответил: «Умение прощать, умение жалеть». Он действительно жалел людей, часто в ущерб себе, своему времени, обделяя себя драгоценными минутами, которые мог бы и хотел бы потратить на творчество.
К нему за помощью до конца его дней обращались десятки людей – начинающих поэтов, издательств – с просьбами отредактировать рукопись, написать вступительную статью и так далее, и так далее. Это отнимало у него массу времени, не позволяло сосредоточиться на собственном творчестве. «Но я не могу полностью отгородиться, потому что за всеми этими письмами стоят люди: просто индивидуумы, которым ты своим отказом доставишь неприятности той или иной степени серьезности».
Люди для него дороже личного интереса. Он не может себе позволить «доставлять им неприятности». «Я бы – говорит Бродский - скорее сказал так: рассматривай ближнего своего как существо слабее себя и относись к нему с сочувствием…. Первый моральный долг, наверное, в этом и заключается: облегчить жизнь ближнему, а не усложнять ее».
И вот тут встает вопрос о сущности того понятия, которое Бродский употреблял очень часто, понятии, которое, судя по его словам и поступкам, должно было определять его сущность как никакое другое. Я говорю об «индивидуализме» Бродского.
На вопрос, почему он начал кроме стихов писать еще и эссе, и именно на английском языке, Бродский отвечает следующее: «Возможно, мне не удается выразить себя только на одном языке. Тем более, что на русском языке мой индивидуализм не находит аудитории. А работа на английском языке – это чисто экзистенциальный процесс. В тот момент, когда пишешь, ты существуешь как индивидуальность».
Вот что важно для поэта! Быть индивидуальностью. Для Бродского это равноценно – сказать свое слово в искусстве, в истории человечества. «Свое слово», нечто новое, что кому-то что-то прояснит, поможет продвинуться к пониманию смысла жизни.
«На русском языке мой индивидуализм не находит аудитории» - поэту нужно быть услышанным! Но он вынужден проживать в англоязычной стране, а на родине его не печатают. Он не собирается говорить о чём-то сугубо личном. Он хочет говорить о вечном. «Индивидуализм» Бродского – это не эгоизм, не нарциссизм, а естественная форма существования его личности: «Мы воспитывали себя в духе абсолютного индивидуализма. Не исключено, что это была реакция на коллективизм нашего существования в России». Бродский не хотел быть винтиком в бесчеловечной машине, калечащей судьбы людей, заставляющей их проживать «не свои жизни».
Именно индивидуализм как уважение прав личности казался ему достижением американской демократии и делал его «большим американцем», чем были сами американцы, в чем он лично впоследствии признавался, уже живя в США.
На вопрос, что самое важное для него в жизни, Иосиф Бродский отвечает: «Способность человека прожить именно своей жизнью, а не чьей-либо ещё, иными словами, выработать собственные ценности, а не руководствоваться тем, что ему навязывают».
Потребность жить, а зачастую, выживать, сохранять свою идентичность является одной из ведущих биологических потребностей человека.
Проявление биологических потребностей в личности поэта
Когда собеседники Бродского пытались побудить его позиционировать себя неким образом по отношению к Советской России, он отвечал: «Я не просоветский, не антисоветский, я просто а-советский. Не думаю, чтобы у меня была своя философия или система принципов и убеждений, я всегда действовал как животное. И если я упирался рогом, то как животное, а не как носитель тех или иных философских взглядов. Позже, конечно, ты можешь что-то сформулировать для себя, сделать выводы и так далее, и, может быть, это будет выглядеть как система философских убеждений, но главным остается тот факт, что ты, прежде всего человек – или животное, если угодно, - существо, которого не устраивает предложенный выбор. Это как выбор между двумя сосисками, когда на самом деле ты хочешь рыбу».
Эта реплика Бродского очень характерна для него. Он часто сравнивает себя с животным: «Я – пёс. Конечно, у меня есть ум, но чаще всего в жизни я руководствуюсь нюхом, слухом и зрением. Я как-то больше им доверяю».
В другом интервью Бродский говорит: «… Вот, смотрите, кот. Коту совершенно наплевать, существует ли общество «Память». Или отдел идеологии при ЦК. Так же, впрочем, ему безразличен президент США, его наличие или отсутствие. Чем я хуже этого кота?». Ему были ненавистны политические «игры», политика вообще. Он не стремился к карьерному росту, продвижению по служебной лестнице. Он стоял выше политики.
Многое в жизни, по свидетельству самого Бродского, он делал интуитивно, поддаваясь импульсу, не очень осознавая, почему он так поступает. Так произошло с уходом из школы на заре его молодости. Так он женился на закате своей жизни. Право на жизнь громко заявляло о себе. Поэт не мог противиться ему.
Чувства и эмоции
Наши чувства и эмоции, которые мы испытываем в определенные моменты нашей жизни, могут о многом рассказать тому, кто сумеет разглядеть за ними душу человека.
Очень трудным для Иосифа Александровича был вопрос о возвращении в Россию или о простой поездке в Санкт-Петербург. Этот вопрос ему задавали очень часто, и он неизменно отвечал, что это «так же не возможно, как вернуться к первой жене». Для Бродского «брак со страной» был так же серьезен, как и брак с женщиной. Вернуться к «первой жене» - в Россию - было бы непорядочным по отношению ко «второй» - Соединенным Штатам Америки. А порядочность для Бродского была, похоже, одной из основополагающих нравственных ценностей.
Порядочные люди часто щепетильны в вопросах проявления чувств и эмоций. Они боятся ранить собеседника, задеть невзначай его «больное место». Страх быть неверно понятым не оставляет их ни на минуту.
Когда Бродского попросили пояснить, почему он перестал посылать свои стихи в журнал «Континент», который перебрался на постоянное место жительства из США в Москву, Бродский ответил: «Потому что где ты живешь, там ты и должен печататься, более или менее. У меня сейчас на этот счет какое-то довольно невнятное ощущение. Я терпеть не могу литературной политики».
Говоря «политика», Бродский имеет в виду «закулисные игры» чиновников от литературы. А любые такие «игры» связаны с неискренностью, что совершенно не совместимо с внутренними установками поэта.
В этом замечании интересно и еще кое-что: «ощущение» у поэта «невнятное», но он, не тратя время на «прояснение» ситуации различного рода умозаключениями, доверяется своим чувствам, интуиции и совершает поступок – он «кожей чувствует», что надо поступить именно так, что так будет правильно. Он не «раздумывает», а действует, доверяясь чувству.
И ещё, «должен печататься, более или менее». Оговорка «более или менее» - традиционная для Бродского попытка смягчить категоричность слова «должен».
Не мыслил он себе и поездки обычным туристом: «Я не могу быть туристом там, где народ, говорящий на моем языке, бедствует».
Ему, получавшему не бог весть сколько, но по советским меркам, конечно, немало, было неловко испытывать на себе «голодные» взгляды бывших соотечественников.
Другому бы и в голову не пришло. Но только не Бродскому. Щепетильность? Да. Умение чувствовать собеседника, встать на его место, сопереживать.
Конечно, он скучал по родине, по родным местам, по оставшимся здесь близким и друзьям. После того, как ему была присуждена Нобелевская премия и его начали все-таки печатать в России, и особенно позднее, когда в России уже шла перестройка, и уже потом – в 1990-ые, ему вновь задавали этот вопрос вездесущие журналисты. Однажды Бродский ответил: «Если бы это возможно было провернуть инкогнито, я бы сделал это давным-давно. … Есть люди, которые с удовольствием… взбираются на белого коня… Таких людей довольно много, но я, боюсь, не принадлежу к их числу».
Равнодушие к славе, известности, и даже бегство от них свидетельствуют о скромности поэта, о приоритете идеальных потребностей, о подавлении ими потребностей социальных.
Интересно наблюдать за тем, ЧТО и КАК чувствует поэт. Он замечает: «Ажиотаж и хорошее отношение – это вещи, которые труднее всего переносить. Гораздо легче, если это ненависть или ругань». «Мои отношения со злом очень просты: когда я с ними встречаюсь, я знаю, что должен делать». Знает, что делать со злом, и не знает как себя вести при проявлении окружающими положительных эмоций по отношению к нему. Как так?
«Позитивные эмоции - наиболее изматывающие» - говорит поэт. И далее поясняет: «С ненавистью легко справиться. С любовью гораздо хуже, гораздо тяжелее, то есть надо чем-то платить…».
«Надо чем-то платить…». Многие берут не задумываясь, как должное, не собираясь платить тем же. Не таков Бродский. Он не может брать, не отдавая ничего взамен. Он горд и щепетилен, этот «частный человек». Его идеал – дворянская честь и благородство.
Ему противны фальшь и наигранность: «Сколько мог, я старался жить сам по себе, на отшибе, по возможности приватным образом, занимаясь своим делом, жить своей собственной жизнью и не играть чью-то, даже свою, роль, потому что я знаю, что никакой роли я сыграть до конца как следует не сумею».
Очень бесхитростно, искренне звучат слова поэта. «Играть роль», претворяться не в его стиле: «Я не аутсайдер. Всю жизнь я пытался избегать одного – мелодрамы».
Бурные эмоции отталкивают Бродского, кажутся ему искусственными, поддельными. Он и стихи свои читает по-особенному, завораживая литургической напевностью. Иногда его чтение считают «монотонным». Но это абсолютно неверно: когда поэт сам декламирует свои стихи, очень явственно чувствуется четкий ритм, мелодия стиха. А к так называемой «монотонности» он и сам намеренно стремится именно потому, что не любит бурного проявления чувств, не хочет «давить» на слушателя своими логическими ударениями, навязывая ему тем самым свою трактовку стихотворения.
«… Мне все-таки кажется, - возражает поэт своему собеседнику, упрекнувшему его в «расслабленности» – что стишок должен отчасти напоминать собой то, чем он пользуется. А именно время…».
Обратим внимание на слово «стишок». Что за самоуничижение? Поразительная мягкость со стороны Бродского: возражая собеседнику, поэт всячески старается смягчить свой «удар».
Душа настоящего поэта всегда ранима, потому что истинный поэт тонко чувствует. Он задумывается буквально обо всем, что обычному человеку и в голову-то не придет. И это мучительно для поэта. Это заставляет его уединяться, отстраняться, уходить, чтобы попытаться во всем разобраться. Зачастую это очень нелегко, потому что все эти вопросы носят, как правило, философский характер и человечество ищет на них ответ веками.
Эту потребность изолироваться Бродский пытается объяснить так: «Это в значительной мере связано с безнадежным ощущением, что ты НИКТО, и должен сказать, такова особенность моего скромного «я». Так или иначе, я всегда это чувствовал. Более или менее принадлежишь жизни или смерти, но больше никому и ничему. Вы не востребованы».
Какой страшный вердикт самому себе! А поэт живет с этим ощущением, по его собственным словам, «всегда». Накал чувств внутри и «монотонность» снаружи. Этот контраст говорит о присутствии огромной воли.
Нюансы «этнической» потребности
Многих интервьюеров Бродского интересовало, что он думает о своем еврействе. Понять их можно. Принадлежность к этой многострадальной нации повлияла и продолжает влиять на судьбы многих людей во всем мире.
Сам Бродский называл себя «стопроцентным евреем», потому что оба его родителя были представителями этой национальности, а ещё, со свойственной ему склонностью подшучивать над собой, что является своеобразной самозащитой, указывал на свою картавость как на «доказательство» его принадлежности к данному народу.
Но ни религия этноса, ни его обычаи и традиции в семье не соблюдались. Поэтому зная наверняка, что он еврей, Бродский себя таковым не ощущал, не смотря на то, что испытывал на себе проявления антисемитских настроений уже будучи школьником – в отношении к нему школьных учителей, в оскорбительном словечке «жид» в лексиконе своих одноклассников. Об этом он вспоминает в своих автобиографических эссе.
Сам же Бродский не ассоциировал себя с этносом, которому принадлежал по рождению, но не по духу: «Я всегда верил, что человека определяет не раса, религия, география или гражданство. Прежде всего, человеку нужно спросить себя: «Трус ли я? Или я благородный человек? Или я лжец?» И тому подобное. Так что для меня мое еврейство мало что определяло».
Как видно из признания самого поэта, нравственная потребность в таких моральных ценностях как правдивость и благородство одерживает верх над этнической потребностью, «потребностью в корнях». Но последняя всё же находит свое удовлетворение в чтении Бродским, например, «Истории еврейской философской мысли» Бертрана Рассела или в собственных размышлениях о судьбе нации, нахлынувших на него однажды, когда он бродил среди могил старого еврейского кладбища.
Находясь уже в США, Бродский признается: «На самом деле мое еврейство стало чуть более заметным для меня именно здесь, где общество построено с учетом строгого разграничения на евреев и неевреев».
Можно попытаться предположить, что, не отождествляя себя с еврейским этносом, Бродский ассоциирует себя с белой расой. В одном из интервью он делится с нами своими тревогами: «К концу века белая раса будет составлять лишь 11% населения земного шара (слово «лишь» указывает на недовольство малым количеством), эту информацию подтверждает статистика ООН. Но меня больше беспокоит («больше беспокоит», значит пусть не так, но все-таки, беспокоит % белых!) тот факт, что абсурдный рост населения (Внимание на слово «абсурдный» - негативно окрашенное слово) сопровождается совершенно новым пониманием истории – а точнее, его отсутствием. Сегодняшние поколения, как раз сейчас переживающие свой рассвет, не получили никакого исторического образования».
Вот как причудливо трансформировались «промежуточные» потребности в принадлежности к этносу и расе в личности Бродского. Его доминанта - идеальная потребность в совершенстве сделала его «человеком мира», а не сыном своего народа или индивидом, кичащимся своей расой. Его заботят «сегодняшние поколения» и их знание истории, а не то, к какой расе или к какому этносу они принадлежат.
Интересно наблюдать, как сам Бродский воспринимает принадлежность к этносу. Для него «быть евреем» означает не быть рожденным женщиной-еврейкой и уже потому принадлежать еврейскому этносу, а иметь представления, схожие с верованиями этого народа: «С течением лет я чувствую себя куда большим евреем, чем те люди, которые уезжают в Израиль или ходят в синагоги. Происходит это в силу одной простой причины: моё понимание, моё чувство своеволия Всевышнего более глубокое». И далее: «Стихи очень часто уводят туда, где ты не предполагал оказаться. Так что в этом смысле моя причастность… не столько, может быть, к этносу, сколько к его духовному субпродукту (Бродский имеет в виду Ветхий Завет), если хотите, поскольку то, что касается идеи Всевышнего в иудаизме, довольно крепко привязано к тому, чем я занимаюсь».
Бродский и религия
«Своеволие», присущее Всевышнему, свойственно и поэту и человеку Бродскому. Конечно же, речь снова идет о его «индивидуализме» - всепоглощающей, «ненасытной» потребности в самоидентификации.
На первый взгляд может показаться, что Бродский ставит себя на одну доску с Творцом. Но это мнение будет ошибочным. Однажды, говоря о поэте Элиоте, чью поэзию он ценил, Бродский вспоминал: «…чем лучше узнавал этот язык (английский), тем меньше впечатление на меня производил Элиот. … Собрание его сочинений занимает один том. Элиот был страшно осторожен. И при этом играл роль вождя английской поэзии. Он играл роль бога, не обладая достаточным для подобной роли наследием. … душа лирического героя, говорящего от имени Элиота, менее благородна или менее достойна, чем чья-либо ещё». Как видим, для Бродского было бы «неблагородно» тягаться с самим Создателем.
Был и еще один схожий случай, о котором мы узнаём также из интервью поэта. Бродский назвал «дурновкусием» картину одного молодого и довольно талантливого художника, изобразившего сцену распятия Христа, перенеся её в наше время и одев соответствующим образом всех участников процесса. Для Бродского это было кощунством, эгоизмом, нарциссизмом. «Меньшее (художник, человек) интерпретирует большее (Христа, богочеловека)». О себе Бродский добавляет: «Ну это я просто так воспитан или скорее так себя воспитал…. Когда сталкиваешься с драмой и её героем, всегда надо попытаться понять, как это было для него, а не как это для тебя».
То есть речь идет не о какой-то фанатичной святости или ханжестве. Все гораздо проще и человечнее. В распятом Христе Бродский видит не Идею, не Бога, а страдающего человека из крови и плоти. Художник же превратил картину человеческих страданий в фарс. Этого Бродский стерпеть не мог.
Умение сопереживать характеризует его как человека сердобольного, душевного.
Но Бродский не был религиозен: он не исповедовал ни одну из религий. Хотя он не мог вовсе отказаться от идеи Всевышнего. Ему были близки мысли Ломоносова и ряда других русских ученых о том, что «несогласованность в научных данных лишь подтверждает существование Бога».
Отвечая на вопрос, чего он обычно просит для себя, когда думает о Всемогущем, Бродский отвечает: «Я не прошу. Я просто надеюсь, что делаю то, что Он одобряет». Бродский живет с оглядкой на Бога. Для поэта важно получать «Его одобрение». Как человек пытливого ума и мучимый жаждой познания Бродский много читал философской и метафизической литературы. По его собственному утверждению ему не раз хотелось «посоревноваться» с теософами.
У него сложилось собственное представление о различных религиозных учениях и разное к ним отношение: он был негативно настроен к исламскому пониманию мироустройства, многое осуждал в православии и католицизме, хотя сравнивая христианство и иудаизм, больше склонялся к христианству: «… иудаизм говорит «мы», а христианство – «я». Это и понятно, если вспомнить о его приверженности «индивидуализму». Но он, начавший свое знакомство с метафизической литературой с индийской философской мысли – «Бхагавадгиты» и «Махабхараты», считал, что христианство проигрывает представлениям индусов, сужая или ограничивая горизонты сознания.
Бродский считает: «Церковь или религия – лишь одно из множества проявлений наших метафизических возможностей. … по моему убеждению, метафизический потенциал человека редко … в полной мере реализуется в рамках той или иной церкви…».
Прочитав библию – Ветхий Завет и Новый Завет, он решил, что Ветхий Завет ему ближе: «Если бы я сам себе сформулировал понятие Высшего Существа, то сказал бы, что Бог – это насилие. Ведь именно таков Бог по Старому Завету. Я это ощущаю очень сильно. Именно ощущаю, без каких-либо доказательств».
Показательно это нежелание измышлять какие-то доводы в пользу своих «ощущений». Он как пёс, как животное больше полагается на свою интуицию, нежели на человеческий разум, хитрый и изворотливый, способный доказать, что «чёрное» это «белое».
Потребность верить в высшую справедливость, то есть то, чем и является вера в бога, - нравственная потребность человека. «Вооруженность» Бродского, то есть его знания и жизненный опыт, трансформируют эту потребность в убеждение, что «Бог – это насилие». А насилие, согласитесь, никак не может быть благом.
Полемизируя как-то с кем-то из своих собеседников, Бродский говорит: «Я вообще не уверен, что в веру следует обращать. Людей следует оставить разобраться во всем самим. К вере приходят – приходят, а не получают готовой. Жизнь зарождает её в людях и растит, и этих усилий, жизни ни чем не заменишь». Как видим, и здесь Бродский остается верен «индивидуализму».
Приверженцы ортодоксального иудаизма часто упрекали его за то, что он, еврей, часто в своих стихах обращался к образам христианства, а не иудаизма. Но сам Бродский объяснял это тем, что «… в основе всего – чистая Радость Рождества и радость через страдание». Думается, что его личный жизненный опыт давал ему право видеть мир именно таким – вечно страдающим, но не сломленным и возрождающимся к Радости. Воля к жизни, любовь к миру, вот что движет человеком, и, в частности, им – Иосифом Бродским, поэтом и гражданином.
И все же, подводя итог описанию взглядов Бродского на религию, надо отметить, что, отвечая очень часто на вопросы, касающиеся его мировоззрения, Бродский говорил, что он «кальвинист».
«Почему я говорю о кальвинизме не особо даже и всерьёз, - потому что согласно кальвинистской доктрине человек отвечает сам перед собой за все. То есть он сам до известной степени свой Страшный Суд».
Индивидуальные особенности личности поэта, сформировавшиеся под влиянием окружающей среды
Бродский не нуждается в Боге, но он и не претендует на его роль, как это делают иногда публичные персоны. По его глубокому убеждению поэт не представляет ни нацию, ни её литературу или искусство. Поэт, как и любой частный человек, представляет себя и только себя.
В советских песнях 1970-ых о Родине его раздражало то, что поэты говорили от лица всего народа: «Страна огромная, масса людей, а поэт начинает вещать о родине – и всё как бы смешивает, под одну метёлку метёт, как будто он право имеет, они все имеют право кричать о патриотизме».
Отстаивая свою индивидуальность, он требует сохранения этого права и за другими людьми.
Но вот интересный поворот темы: «Поэт, пишущий сегодня, - читаем мы у Бродского – пишет (это он говорит, имея в виду себя) даже помимо воли, для античности, для семнадцатого века. Труд поэта направлен на то, чтобы поддерживать этот порядок вещей. И не только для поэтов, но и для тех, кто даже не имел возможности себя озвучить».
«Для тех, кто не имел возможности себя озвучить». Чувство ответственности за все происходящее и сострадание поэта настолько велики, что он не может смириться с тем, что кто-то из ныне не живущих на земле, мог бы остаться в неизвестности, мог быть не услышанным. И поэт вменяет себе в обязанность говорить со своими современниками от лица предков. Это становится тем более понятным, когда вспоминаешь тревогу поэта за нынешнюю молодёжь (читай – за будущее планеты): «Сегодняшние поколения, как раз сейчас переживающие свой рассвет, не получили никакого исторического образования. … Чем больше прагматизма, тем меньше ощущение истории».
Поэт считает себя вправе делать это, потому что отмечает «единство сознания, единство мироощущения, присущего нам и тем, кто жил на земле до нас». «Мы должны писать так, чтобы быть понятыми нашими предшественниками».
Так близко к сердцу принимает поэт античный мир, видя своё родство с античными поэтами, так как убежден, что «за исключением скорости, новое время не дало человеку ни единой качественно новой концепции».
О себе Бродский однажды сказал: «Я состою из трёх частей: античности, литературы абсурда и лесного мужика».
Наверное, это можно было бы назвать гремучей смесью. «Лесная мужиковатость» поэта просматривается в его стремлении не приукрашивать правду, «завернуть словцо», если это потребуется для полноты ощущения, для передачи атмосферы, для пущей достоверности.
«Ничего не остыну! Вообще забудьте!
Я помышляю почти о бунте!
Не присягал я косому Будде,
За червонец помчусь за зайцем!
Пусть закроется – где стамеска! –
Яснополянская хлеборезка!
Непротивленье, панове, мерзко.
Это мне - как серпом по яйцам!»
(«Речь о пролитом молоке», январь, 1967)
Абсурдность происходящего в стране, из которой поэт был выслан, должна была найти отражение в интересе к литературе абсурда. Поэтому не удивительно, что Бродский очень высоко ценил этот стиль. Но не он формировал личность Бродского.
Иосиф Александрович Бродский родился в Ленинграде. Но для него город всегда оставался Питером. Город несказанно повлиял на формирование эстетических вкусов поэта, на все его мироощущение: «Петербург – это школа меры, это школа композиции». Он «формирует твою жизнь, твоё сознание в той степени, в какой визуальные аспекты жизни могут иметь на нас влияние. Он содержит в себе всю историю цивилизации. И всё это влияет на тебя, заставляет и тебя стремиться к порядку в жизни. Такое благородное отношение к хаосу, выливающееся либо в стоицизм, либо в снобизм». И если второе было поэту не свойственно, то первого – стоицизма – ему не занимать.
«Я думаю, что главными ценностями в моей жизни были ценности эстетического порядка, то есть узнавание того, что было создано культурой до меня» – говорит поэт. «То, что создано до тебя, и то, что ты читаешь, - ты как бы это вбираешь. И нравится тебе это или не нравится – это становится частью тебя, в известной степени входит в состав твоей крови».
Но не только архитектура родного города и книги формировали личность поэта. Бродский был знатоком и большим ценителем музыки и живописи, много общался с художниками, имел среди них близких друзей в свою бытность в Союзе, а будучи за рубежом, регулярно бывал в полюбившейся ему Венеции, так напоминавшей ему Петербург своей пропитанностью культурным наследием цивилизации,
Говоря о влиянии на него музыки и живописи, Бродский отмечал: «Думаю, я продукт всего этого. Продукт этих влияний. Это даже не влияние – это то, что определяет и формирует».
Именно это – влияние на внутренний мир человека – Бродский имел в виду, когда замечал, что «Эстетика заставляет поступать порядочно, без всякой оглядки на законы». Он был убежден, что эстетика является «матерью этики», что именно эстетика, а не этика определяет выбор человека: «… думаю, этика часто отдает фальшью…. По-моему, чтобы сделать общество действительно жизнеспособным, надо предложить ему эстетику, ибо эстетика противится подделке».
Ему очень хотелось, чтобы люди выслушивали поэтов - чтобы они обязательно читали стихи. И вовсе далеко не только его стихи. Он переводил многих замечательных поэтов прошлого и современности. Он надеялся, что чтение стихов сделает людей лучше, добрее, а заодно и весь мир, в котором еще так много несправедливости и равнодушия.
Автопортрет Иосифа Бродского
«Единственное, что я мог бы сказать с определённой степенью уверенности, - что я никогда не изменял самому себе. Я помню себя в возрасте четырёх лет. Я думаю, что каким я был тогда, я таким и остался. Мне всё немножко интересно, но на всё это я смотрю немножко издали, то есть немножко так искоса».
«Мысль, что я говорю что-то такое, что, возможно, уже сказано кем-то ранее и сказано лучше, всегда угнетала меня больше, чем даже перспектива оторваться от родного языка. Сомнения увеличиваются ещё и от того, что ты не всё прочитал».
«…я вечно испытывал чувство, будто в слепую соревнуюсь не только с каким-то поэтом, но также, к примеру, с теологами. Мне казалось, допустим, что я, возможно, сделал какой-то крохотный прорыв в области теологии, но не было никакой уверенности, что Тиллих не высказывал что-то более глубокое по той же самой теме».
На вопрос о его отношении к Марксу и Фрейду: «В моем деле эти люди бесполезны. Ахматова говорила: «Фрейд – враг номер один». И я с этим полностью согласен. Простой пример глупости этого господина: его утверждение о природе творчества, что оно является сублимацией. Это полный бред, потому что и творческий процесс, и эротическая активность человека на самом деле – сами по себе – не одно является сублимацией другого, а оба они являются сублимацией творческого начала в человеке». «Стыдно и неловко об этом говорить, но думаю, что я вообще человек англоязычного мира и не случайно произошло то, что произошло. То есть на это можно смотреть как на нелепый скачок судьбы, но мне в нем видится некоторая закономерность».
Ответ на вопрос «Как вы сумели добиться такого исключительного успеха – премии, восхваления публики, публикации в лучших журналах Запада?»:
«Мне трудно отдать себе отчет, каким образом я чего-то «добился». Я до известной степени вообще никогда ничего не добивался. Всё то, что происходит со мной, носило и носит характер чрезвычайно случайный.
Что касается успеха, о котором вы говорите, то я не в состоянии воспринимать это как успех… Это даже не конфликт между внешним успехом и внутренним состоянием. Это совершенно противоположные полюса. Успех – это маска, это одежда, которую ты на себя надеваешь, а правильнее сказать, которую на тебя надевают. Но ты знаешь себе истинную цену. Знаешь, что ты можешь, а чего не можешь, … знаешь, что ты за человек, знаешь обиды, которые ты нанёс, поступки, которые ты совершил и которые, по твоим понятиям, являются предосудительными, и это определяет твоё отношение к себе, а не аплодисменты или положительные рецензии. … То есть ты про себя знаешь, что ты исчадье ада, что ты до известной степени дрянь, что в твоей голове в данный момент ничего не происходит и что ты кого-то обидел или не обратил на кого-то или на что-то внимания. Это то, что ты есть, а не то, что происходит с тобой вовне. Это - абсолютная правда».
Комментарии к «автопортрету»
Судя по первой реплике, поэт относится к людям, которым свойственно избегать категоричных высказываний, ставить под сомнение свои впечатления и суждения, т.е. толерантно относиться ко всему сущему, не брать на себя роль судьи.
С другой стороны, поэт проявляет себя как человек несгибаемой воли, верный своим ощущениям, постоянный в своих пристрастиях. Этот человек любит жизнь, людей и с интересом наблюдает за происходящим, размышляя над ним и пытаясь предвидеть будущее.
Из второй реплики становится ясным, что поэт обладает неуёмной жаждой познания. Ему свойственен дух соревновательности, но это и есть проявление потребности в лидерстве, т.е. в «вооруженности» и «выживаемости». Бродского отличает приверженность идеалам мировой культуры, ощущение своих корней, берущих начало в ней. Он – сын не своего народа, не страны, но всего человечества, когда-либо жившего на этой планете.
Его, человека искусства – поэта, как всякого высокообразованного человека волнуют в первую очередь философские вопросы мироздания, вопросы развития человеческого духа, вопросы природы искусства и любви как способов выражения творческого начала в человеке. Поражает широта кругозора поэта, его осведомленность, та легкость, с которой он оперирует множеством имен представителей самых разных сфер человеческих знаний. И все это при том, что официальное образование Иосифа Бродского закончилось в седьмом классе средней школы. Этот человек создал себя полностью сам.
То, что поэт относит себя к «англоязычному миру», не должно коробить патриотов России. Бродский любил Россию как родину, не хотел ее покидать и мучительно переживал расставание с ней, высоко ценил достижения русской литературы, боготворил русский язык, на котором писал стихи до конца своих дней. Его тревожила судьба страны и её народа в послеперестроичный период, и он предостерегал своих бывших соотечественников от возможных ошибках при построении демократического общества.
«Англоязычность» поэта становится понятной, когда мы подробно знакомимся с опытом поэта при освоении им английского языка и с его взглядами на разницу свойств русского и английского языков. По мнению поэта, английский язык требует большей ясности мысли и точности в её выражении. Осознание этого, по его признанию, даже оказало влияние на его манеру писать стихи на русском языке. Как видим, и здесь «идеальные потребности» поэта доминируют над «социальными»/ «родовыми».
Об этом же свидетельствует отношение поэта к своей «успешности» в понимании общества. Он, во-первых, отмечает, что не стремился к успеху такого рода. А во-вторых, достигнув его, он остался безразличен к нему, то есть этот успех ничего для него не значит, не является показательным для поэта. У него другие мерки, которыми он меряет людей и, в первую очередь, себя. И мерилом всему является для Бродского душевный мир человека, а попросту душа.
Заключение
Иосиф Бродский - замечательный русский поэт ХХ века – человек нелегкой судьбы и высочайшей одаренности. Многие считают его поэтом очень интересным, но сложным для понимания.
Мне хотелось помочь самой себе лучше начать понимать его стихи. Для этого я стала читать его интервью и эссе.
Используя частично метод контент-анализа, применяемый в психологии для анализа объективной информации о личности, в частности для изучения содержания бесед, другой речевой и письменной информации, я попыталась составить мозаичный портрет поэта. А с помощью теории потребностей – одной из концепций природы и структуры человеческой личности – я попыталась определить для себя причины тех или иных поступков поэта, мотивы его поведения. Теория потребностей позволила увидеть за словами поэта, за строками его стихов идеалы и установки его лирического героя – «поэтического Я» поэта. И как он пристально всматривался в портреты людей, чтобы разглядеть в них отпечаток их души, так и я вчитывалась в его слова, по крупицам собирая отголоски его внутреннего мира. Рисуя психологический портрет поэта, я начинала глубже проникать в суть его стихов, я стала лучше его слышать.
Выводы:
«Потребности нужды» (самосохранения) заставили Бродского уехать из страны, но «потребности роста» (развития) дали ему возможность не сломаться, а продолжать жить и творить.
Исходная «потребность в вооруженности», или «потребность в средствах удовлетворения любых потребностей», свойственная каждому человеку, у Бродского принимает своеобразные черты: ради опыта, ради нового знания он готов простить тех, кто повинен в страданиях, выпавших на его долю.
Идеальные потребности доминировали у Бродского над его материальными и социальными потребностями. Такое встречается и, возможно, не редко. Но содержание, сила и широта распространения доминанты и степени её преобладания над другими потребностями поэта поражают: вся жизнь поэта без остатка отдана поиску ответа на вопрос «Что такое время и что оно делает с человеком?»
Его целеустремленность вызвана устойчивостью и силой главенствующей потребности, которой «сопутствует» одна из «вспомогательных потребностей» – воля.
Эмоции поэта – сожаление, огорчение; «пристройки» к собеседнику – желание сгладить впечатление от своей настойчивости; способы словесного воздействия - нежелание быть категоричным; характер произнесения своих стихов – всё это подтверждает наличие для Бродского главной ценности в жизни – человеческой индивидуальности.
Индивидуализм Бродского – это право человека на жизнь, его право прожить именно свою жизнь, а не навязанную ему кем бы то ни было – государством, общностью людей или идеями.
Как бы ни доминировали идеальные потребности поэта над другими его потребностями, он проверял их интуицией или своим эстетическим чутьём, другими словами, душой, сердцем.
Список использованной литературы
Бродский И. Книга интервью / Иосиф Бродский; [cост. В. Полухина]. – Изд. 4-е, испр. и доп. – М. : «Захаров», 2008. – 784 с., ил. – (Биографии и мемуары).
Бродский И. Бог сохраняет все. – М.: «Миф», 1992.
Бурлачук, Л.Ф., Морозов, С.М. Словарь-справочник по психодиагностике. (Серия «Мастера психологии»). – ПИТЕР - Санкт-Петербург, Москва, Харьков, Минск, 1999. – 528 с.
Ершов, П.М. Искусство толкования. В двух частях. Часть 2-ая. Режиссура как художественная критика. – Дубна: Издательский центр «Феникс», 1997. – 608 с.
Крегер О., Тьюсон, Дж. М. Типы людей. – М.: Персей-Вече-АСТ, 1995. – 544 с.
Сочинения Иосифа Бродского в четырёх томах. – Санкт-Петербург: «Пушкинский дом», 1994.
Хьелл, Л., Зиглер, Д. Теории личности (Серия «Мастера психологии»). – ПИТЕР – Санкт-Петербург, Москва, Харьков, Минск, 1999. – 608 с.
http://romanbook.ru/book/download/8758543/
http://www.kulichki.com/moshkow/BRODSKIJ/brodsky_prose.txt

Приложенные файлы