Борис Годунов Пушкина и Мусоргского

Приймак Виктория Виталиевна, преподаватель
теоретических дисциплин ГБПОУ «Новгородский областной колледж искусств им. С.В.Рахманинова»
В Новгород 2008
«БОРИС ГОДУНОВ» А. ПУШКИНА И М. МУСОРГСКОГО
Суд человеческий и суд Божий
А.С. Пушкин начинает работать над «Борисом Годуновым» в конце 1824 года, завершает 7 ноября 1825 (дата на беловом автографе). Первоначально в рукописи значилось, что это «комедия о настоящей беде Московского государства, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве, писано бысть Алексашкою Пушкиным в лето 7833 на городище Ворониче». В окончательном варианте жанровая природа произведения уточняется в авторских комментариях: «Соединение трагедии характеров и трагедии нравов..., наполнена тонкими намеками, надо понимать их - это непременное условие»1.
Цензура вначале не допустила это произведение к печати. Пушкин читал трагедию у Соболевского. При чтении присутствовали Чаадаев, Виельгорский, Киреевский. У Виельгорского при чтении присутствовали Киреевский, Веневитинов, у Вяземского - Блудов, Дмитриев, Булгаков, у Веневитиновых - Погодин. Лишь в 1827 и 1828 годах было издано по одной сцене в «Московском вестнике» и «Северных цветах». В 1829 - вторая цензура, в 1830 был получен допуск к печати, и, наконец, в 1831 году пьеса была напечатана отдельной книгой под наблюдением и редакцией В.А. Жуковского. В 1833 была осуществлена первая постановка в Малом театре одной сцены («У фонтана»).
В 1870 году трагедия была поставлена на драматической сцене Мариинского театра с неточностями и сокращениями.
М. Мусоргский работал над «Борисом Годуновым» в 18681872 годах. Сюжет был подсказан Никольским. В постановке 1874 года были использованы декорации, сохранившиеся от постановки драмы Пушкина в 1870 году. Так произошла встреча на сцене этих двух гениальных произведений.
Либретто к своим операм Мусоргский писал сам, проявляя замечательный дар слова, способности драматурга-концептуалиста. Сравнение текстового либретто «Бориса Годунова» с пушкинским первоисточником уместно и правомерно именно благодаря литературной ценности либретто. Два текста вступают в своеобразную полемику, полемику несхожих человеческих натур и представителей разных поколений.
В предисловии Мусоргский указывает:
«Сюжет заимствован из драматической хроники Пушкина того же названия с сохранением большей части его стихов»2.
На самом же деле как либреттист он был чрезвычайно инициативен. Мусоргский перегруппировывает пушкинский текст, сокращает, дополняет из разных источников, стремясь вместить в одну оперу все и еще чуть-чуть... В результате этого накопляется огромный, местами - вариантный текст. В авторских и последующих чужих редакциях, в многочисленных постановочных версиях опера приобретает своеобразный «трансформерный» вид.
Многотемность, панорамность, объемность текста позволили музыковедению (большей частью советского периода) прикрыть одни темы другими, не менее, впрочем, интересными и важными.
Так, тема Суда Божьего и суда людского трактована преимущественно в аспекте мук совести детоубийцы, взятая же в более полном объеме она обнаруживает замечательную амплитуду и многозначность. У Мусоргского в этой точке пересекаются и психологизм, и мистика, и нравоописание, и взгляд на историю.
У Пушкина Суд Божий и суд мирской совпадают. Реплику «И не уйдешь ты от суда мирского, / Как не уйдешь от Божьего суда»3 Пушкин передает от Летописца Григорию, она становится афористической концовкой Сцены в келье. Ей отзывается слово боярина смутьяна Пушкина после смерти Бориса: «(Царевич) шел казнить злодея своего, / Но Божий суд уж поразил Бориса»4.
Человеческим судом судят Годунова бояре Шуйский и Пушкин, свидетели не скомпрометированные, но заинтересованные. Самозванец выступает в роли судьи-демагога: «Я в красную Москву / Кажу врагам дорогу! / Но пусть мой грех падет не на меня, / А на тебя, Борис-цареубийца»5.

Негромко и категорично, с позиции своей чистоты и незапятнанности, Годунова осуждают Летописец: «Прогневали мы Бога, согрешили, / Владыкою себе цареубийцу / Мы нарекли»6 и Юродивый: «Нельзя молиться за царя-ирода / Богородица не велит»7.
Тема Божьего Суда в «Борисе Годунове» Пушкина была отмечена современной драматургу критикой. Так, Полевой писал: «Мщение Божие за кровь невинную... тяжкая судьба человека, который не имеет ни сил, ни средств свергнуть с себя обвинение перед потомством... потому, что Пушкин взял идею Карамзина»8. Дельвиг назвал Годунова «самовольным Эдипом нашей истории»9.
Мусоргский суд мирской и суд Божий намеренно поляризует, убирая суд бояр как суд равных. Для него это слишком сиюминутно. У него судят с пафосом и походя именно люди безнравственные, сторонние.
Так, Марина говорит подчеркнуто светским тоном: «Мой Димитрий- мститель грозный / Божий суд и Божья кара / За царевича-малютку / Жертву алчности и злобы / Царя-злодея Годунова»10. Беглые монахи-пьяницы Варлаам и Мисаил используют готовые обличительные публицистические формулы: «Солнце, луна померкнули / От тяжкого греха Борисова / Бродит зверье невиданное / Во славу греха Борисова / Стонет. Мятется Святая Русь / Под проклятой рукой цареубийцы»'1.
Юродивый и Летописец оказываются уже над мирским судом. Их слово звучит более весомо.
Пимен-летописец у Пушкина локализован в одной сцене. Григорий говорит о нем: «...Здесь на тебя [Бориса] донос ужасный пишет...» Сам Пимен признается: «С тех пор я мало / Вникал в дела мирские»12. В черновиках осталась характеристика: «Так мудрый дьяк в приказах поседелый / Спокойно зрит на правых и неправых, / Добру и злу внимая равнодушно, / Не ведая ни гнева, ни любви»13.
Пушкин даже заменил первоначальное «Еще одно УЖАСНОЕ сказанье» на «последнее сказанье»15, ибо монах не судит!
Мусоргский показывает Пимена в финальной сцене, он приходит к Борису и по значительности ремарок - приходит как судья, по сути, - казнить Бориса рассказом о Чуде пастуха. Приходит именно в ту минуту, когда Борис едва приходит в себя от своих призраков, ему докладывают о старце, он ждет утешения в беседе...16
Рассказ о чуде пастуха в устах Патриарха, как это у Пушкина, - политический козырь, в устах Пимена - это подлинное свидетельство, правда и только правда! Музыка тепло и умилительно конкретизирует прямую речь слепого пастуха. После чего с Борисом случается удар и наступает смерть.
Практическая экономия голосов в опере, уплотнение действия дает неожиданный результат: старец здесь - ПОСЛАННИК.
Юродивый в опере пророк, венец всего действия, он оплакивает грядущее и штопает лапоть (край нищеты и сиротства). Высокий тенор его одновременно старческий и детский.
Погибшего царевича у Пушкина именуют младенцем бояре, Борис, Патриарх шесть раз, но Димитрий не младенец, а отрок.
У Мусоргского только дважды (Пимен, в рассказе о чуде, и Шуйский, намеренно мучая Бориса) используется слово «младенец». Оно приберегается для особого момента.
У Пушкина слова мальчик, младенец звучат без явного отпечатка боли. Вспомним молитву мальчика о здравии Царя в доме Шуйского или летучий Маринин афоризм «.... наконец я слышу речь не мальчика, но мужа».
Детоубийство и цареубийство равновеликие грехи. Пушкин даже выстраивает линию родового проклятья: «Вчерашний раб / татарин / зять Малюты / Зять палача и сам в душе палач»17. А далее: «...пошли вязать борисова щенка / Вязать топить.../ Проклятое семя...»18 Саморазоблачением становятся слова Бориса «И мальчики кровавые в глазах»1 . Иродова печать - вот мука! И главный обвинитель в опере - сам Борис.
У Пушкина Борис признается: «Кто не умрет я всех убийца тайный .../я отравил сестру свою Ирину..../ я ускорил Феодора кончину...»20 Мусоргский в первой редакции достраивает: «Я отрока несчастного, царевича...»21 А во второй редакции пушкинский посыл: «Так вот зачем тринадцать лет мне сряду / Все снилося убитое дитя»22 - трансформируется следующим образом: «И в сумраке ночи дитя окровавленное встает / Очи пылают, стиснув ручонки, молит пощады. / И не было пощады»23.
Монологи Бориса Мусоргским переписаны. Сравним пушкинские величавые концовки: «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха», или: «жалок тот, в ком совесть нечиста», - с самосвидетельством и покаянием у Мусоргского: «О, совесть лютая, как тяжко ты караешь... Господи, ты не хочешь смерти грешника... Ужель греха не замолю....»24
Безумие Бориса у Мусоргского - это почти античное преследование призраком, у Пушкина этого нет. Волею Мусоргского складывается впечатление, что любой ребенок для Бориса как больной зуб. Шуйский, свидетельствуя о чуде нетленности убиенного царевича, добавляет жуткую деталь: «Прижав к груди игрушку детскую...»25. А в первой редакции смерть ребенка показана еще детальнее: «игрушку детскую, волчок»26.
Мусоргский усиливает тему умильности для Годунова сына Феодора, детскость Ксении. В детскости Юродивого - его особая сила. Даже в Чуде пастуха сделан словообрыв на слове «...и внука»27. Постоянный рецидив виновности свою страшную кульминацию получает в сцене кончины Бориса. Здесь вместо посхимления Мусоргский дает нам услышать некое отпевание младенца: «Плачьте, плачьте, людие / Несть бо жизни в нем / И немы уста его / И не даст ответа. / Плачьте, Аллилуйа. / Вижу младенца
умирающа / И рыдаю и плачу. / Мятется, трепещет он, / И к помощи взывает. / И нет ему спасенья»28.
Текст творимой, стилизуемой стихиры перекликается с текстом покаянного монолога Бориса. Дается ремарка: «Протяжный удар колокола, погребальный перезвон»29, хотя Борис жив и «Царь еще...»
Вспомним сумеречное начало царства: перезвон и славословие толпы, а вместо царевой клятвы перед Патриархом и боярами, как это было у Пушкина, звучат первые слова нового царя куда-то в сторону: «скорбит душа»30.
Смерти царевича Федора у Пушкина, после которой народ безмолвствует, в опере нет, поскольку убийство одного ребенка у Мусоргского уже грех неотмолимый.
Мусоргский - это уже поколение Достоевского!
Призрак, которого видит Годунов у Пушкина - «...Пустое имя, тень / На призрак сей подуй и нет его»31. У Мусоргского видение призрака на грани реальности, а, может быть, за ее гранью. Так, в первом действии (Сцена в царских палатах) композитор вводит часы с курантом и фигурками. Они сломаны, но вдруг на минуту заводятся, что восхищенно комментирует царевич Феодор. В предпоследней картине в момент безумия Бориса, его ужаса при виде призрака введена ремарка: «На сцене постепенно темнеет, часы с курантом заводятся» (вспомним ружье, которое висит на сцене, чтобы выстрелить). Формула боя и скрежета часов, близкая колокольному звону, становится страшным фоном смерти. Звук колокола в опере всегда определяет значительность события. Колокола Венчания на царство, Заутренняя служба в Чудовом монастыре, где колокол сопровождает реплику Григория о суде людском и Божьем, преждевременный Погребальный звон в сцене Смерти Бориса, набат в конце оперы ...
Кажущиеся звуки часозвона включаются в круг особых ЗНАКОВ.
Парадоксально то, что прагматик Мусоргский специально узнает про часы, для него это историческая деталь, а в тексте срабатывает прием психологически, даже мистически, поверх факта. Глазами Бориса МЫ видим призрака...
Божий Суд находится за пределами земных знаний. И все-таки представления о нем у человека не только аксиоматические, но также интуитивные, эмоциональные, связанные с Провидением. Человек находит ему земные эквиваленты. Вспомним, как у старца Зосимы вечная мука - это желание любить и невозможность любить никогда. Мусоргский дает Борису НАЧАЛО СУДА ПРИ ЗЕМНОЙ ЖИЗНИ.
Пушкинский Борис романтически и реалистически амбивалентен.
У героя Мусоргского глубокий разлом личности; власть - это позорный столб и лобное место. Но именно с ней связано проклятие искушения. У Пушкина власть и история находятся, словно, за пределами морали
Религиозная жизнь Мусоргского неизвестна. Может, это особенность всего поколения агностиков и позитивистов, загнавших мысль о вере поглубже и подальше. В собственных письмах32, в воспоминаниях современников Мусоргский воспринимается как человек, смотрящий на веру со стороны, умствуя. Впрочем, в период создания «Бориса» он молод, ему чуть больше тридцати лет. Но жить ему останется немного, поскольку в 42 года он уже умрет.
Дальше, зреющий национализм, глубокий и личный интерес к русской истории, трагическая концепция ее - все это создаст некий надлом, окончательно разрушивший Мусоргского как человека и творца.
По словам И.Ф.Стравинского в композиторской работе есть «трансляция свыше» от этого истины не уйти.



Приложенные файлы

  • doc Musorga
    Борис Годунов Пушкина и Мусоргского
    Размер файла: 58 kB Загрузок: 6