Роль авторского начала в книге О. Берггольц «Дневные звёзды»


О.В. Уколкина
Роль авторского начала в книге О. Берггольц «Дневные звёзды»
Великая отечественная война - одна из самых трагичных страниц в истории России. Многие события этих лет особенно поражают наше сознание, поражают страшно. Таким событием была Блокада Ленинграда. 872 дня длилась блокада города немецкими войсками. К началу блокады в городе не было достаточного количества продовольствия, возможностей же пополнить его тоже не оказалось - единственной связью с большой землей оказалось Ладожское озеро, пропускная способность которого была крайне мала. В городе начался массовый голод.
На что рассчитывали фашисты? Не только и не столько на военную победу, сколько на моральную. Они верили, что ленинградцы буквально сами откроют им город, отдадут его, не выдержав лишений. Но вскоре поняли, насколько ошибались, и это их очень сильно разозлило. Не зря остервенело разбрасывались листовки: «Ленинград – город мертвых. Мы не берем его пока, потому, что боимся трупной эпидемии. Мы стерли этот город с лица земли». Однако город был жив, изо всех сил стараясь не просто жить, но и сохранить свое лицо, свой дух.
В первую очередь это выражалось в том, с каким участием люди относились друг к другу. Тяжело было всем, однако старались помочь другим, когда была эта возможность. Большую роль в укреплении силы духа горожан играли поистине подвиги отдельных людей. Например, всем известный футбольный матч на стадионе «Динамо» в мае 1942 года. В то время, когда не было сил ходить, футболисты бегали, доказывая: Ленинград жив!
Поддерживала ленинградцев еще одна сила - радио. Трудно было чувствовать, что город жив, замерзая в темной квартире, не имея возможности даже выпить воды. Однако каждое утро нить жизни - радиоволна - соединяла людей. Передачи шли не только для Ленинграда, но и для всей страны. В невыносимых условиях выполняли свой профессиональный и человеческих долг работники радио.Вещание не прервалось ни на один день. Невозможно представить, каких усилий это стоило. Поистине, нигде радио не значило столь много…
Олицетворением радиоголоса стала Ольга Берггольц. Поэтесса и радиоведущая, которая вместе с городом боролась за жизнь, свободу. Историю этой борьбы она рассказала в книге «Дневные звезды».
Целью нашей работы будет выявление роли авторского начала в книге О.Ф. Берггольц «Дневные звезды».
По-разному определяют жанр этой книги: сборник лирико-философских рассказов, лирическая повесть, даже дневник. Действительно, по своему строению «Дневные звезды» представляют собой сборник. Позволим себе добавить - сборник воспоминаний и обобщений.
У книги есть предыстория. Ольга Федоровна хотела выпустить книгу «Говорит Ленинград», однако ей не удалось сделать это после войны, когда об ужасах военного времени старались не вспоминать, когда хорошее отношение к Ахматовой было поводом для подозрений. Вот и Ленинградская Мадонна (так называли Ольгу еще во время Блокады) не смогла опубликовать книгу.
И в предисловии к «Дневным звездам» она пишет, что фильм «Девятьсот дней» был снят не вместо книги, потому что все материалы для нее не пропали даром. И начинается цепь рассказов о том времени и о тех моментах, которые должны были быть включены в «Говорит Ленинград».
Повествование ведется от первого лица, оно четко выстроено во временном плане. С точностью до дней вспоминает автор те или иные события. «Эта ночь — 10 января 1942 года — была для меня, как и для моих собеседников, одной из самых счастливых и вдохновенных ночей в жизни. Она была такой потому, что, начав размышлять о книге «Говорит Ленинград», мы неожиданно для себя впервые с начала войны оглянулись на путь, пройденный городом, его людьми, его искусством (нашим радиокомитетом в том числе), и изумились этому страшному и блистательному пути, и оттого буквально физически, с ознобом восторга, ощутили, что, несмотря на весь ужас сегодняшнего дня, не может не прийти то хорошее, естественное, умное человеческое существование, которое именуется «миром», и нам показалось, что и победа, и мир придут очень скоро — ну, просто на днях!» [1].
Перед нами личные воспоминания: о себе, друзьях, работе; истории блокадного города; обобщения. Так, о роли радио Ольга Федоровна пишет: «Нигде не значило радио так много, как в нашем городе во время войны…. Прежде всего по радио узнавали ленинградцы, что делается на фронтах России, — газеты с Большой Земли уже с трудом доходили до нас, — только по радио узнавала Россия, что делается в Ленинграде. Она должна была знать о нем правду! ….
Москва принимала нас и транслировала по всему Советскому Союзу, и народ наш знал: вот и сегодня Ленинград не сдался, вот и сегодня он еще держится. Вспомните, что это было в дни отчаянного положения, когда немцы шли вперед неудержимо, когда ежедневно нашим армиям приходилось оставлять город за городом... И вдруг Ленинград остановил немцев! Ленинград держался, Ленинград живыми голосами клялся, что не сдастся ни сегодня, ни завтра — никогда, и на другой день советские люди снова слышали его голос! Стоит. Дерется. Полон сил, уверенности, гнева и деловитости.
Эти передачи проводились, несмотря ни на какую обстановку внутри города, — был ли обстрел, была ли бомбежка, было ли то и другое вместе. Передачи происходили ежедневно и начинались словами: «Слушай нас, родная страна! Говорит город Ленина. Говорит Ленинград» [1].
В воспоминаниях Берггольц перед нами предстают люди, которые сыграли роль в судьбе города, известные всем, и те, о ком знали единицы.
Берггольц говорит от лица писателей: «Как писатель я испытываю особую гордость оттого, что голоса ленинградских писателей звучали в эти дни в полную силу. Но искусство взошло на общегородскую небывалую трибуну не только затем, чтобы митинговать, агитировать, призывать — нет, кроме этого оно еще и беседовало с согражданами — беседовало негромко, в полном смысле слова по душам, оно размышляло вслух над самыми острыми вопросами жизни, оно советовало, утешало, горевало и радовалось вместе с теми, кто ему внимал, проникая в их души тем путем, который известен лишь искусству» [1].
Внутри повествования словно бы происходят перемещения во времени - только что говорилось о Блокаде как о настоящем («Тут я сообразила, что не сказала, что передачи на эфир одновременно слушал и Ленинград, и вот почему Анна Ахматова обращалась и к ленинградкам»), через некоторое время о ней же - в прошедшем времени («это были передачи для Родины… Слушали, конечно, и фашисты. Слушали и записывали, как потом выяснилось, фамилии выступавших, мечтая, что рассчитаются с ними»). Но сквозь все это пробивается и другое время - «...Двадцать два года прошло с тех пор, как я первый раз держала в руках эти два невзрачных, вырванных из блокнота листка, исписанных нервным, мелким почерком, почти без помарок, и сейчас, так же как тогда, пронзают они мое сердце безграничной своей гражданской горделивостью и целомудрием скромности» [1].
Повествование ведется как бы двупланово: с одной стороны, это события Блокады, с другой – оценка и обобщение этих событий спустя некоторое время. Стоит отметить, что практически нигде не говорит Берггольц о своих достижениях, не гордится личным вкладом. Если она вспоминает о работе на радио – это рассуждения о роли радио вообще в то время. Если она говорит о людях, то оценивает их вклад.
Берггольц практически не высказывает собственной оценки людей. Это может быть впечатление, переданное в безличных предложениях. «...Ленинградца, только что приехавшего за кольцо, можно узнать сразу: блокада наложила на облик каждого из нас свои сумрачные краски. И взгляд у ленинградца особый — горький и какой-то всезнающий, — и руки, сколько ни мой, всё остаются темными, как и лицо... Но не каким-то «несчастненьким» приезжает за кольцо ленинградец: нет, он приезжает трудиться там, он выступает не с жалобами на ленинградский быт, а как влюбленный сын, хозяин и защитник Ленинграда» [1].
Это может быть взгляд будто со стороны. «В Колонный зал Дома Союзов пришли известные всей стране летчики, писатели, стахановцы. Тут было много фронтовиков — с Западного фронта, с Южного, с Северного, — они приехали в Москву по делам, на несколько дней, с тем чтобы завтра вновь отправиться на поля сражения, и все же вырвали время прийти послушать Седьмую — Ленинградскую — симфонию» [1].
Но чаще всего звучит воспоминание, где автор не отделяет себя от ленинградцев, говоря: «мы». «Мы давно не плачем, потому что горе наше больше слез. Но, убив облегчающие душу слезы, горе не убило в нас жизни» [1].
На какие детали обращает внимание автор? Повествование дается как моменты – разные моменты из истории Блокады, расположенные в их временной последовательности. Нам не ясно, почему автор вспоминает то или иное, но в каждом случае мы понимаем, что эти мгновения важны. Особенно интересен этот взгляд изнутри, дающий не просто статистические сведения. Перед нами создается образ города, сотканный из отдельных моментов, перед нами судьба города, сотканная из жизни отдельных людей. И эти образы сменяют друг друга. Вот мы слышим трагический голос, вырывающиеся из многообразия голосов: «Мои дорогие согражданки, матери, жены и сестры Ленинграда. Вот уже больше месяца, как враг грозит нашему городу пленом, наносит ему тяжелые раны. Городу Петра, городу Ленина, городу Пушкина, Достоевского и Блока, городу великой культуры и труда враг грозит смертью и позором. Я, как и все ленинградцы, замираю при одной мысли о том, что наш город, мой город может быть растоптан.
Мы, ленинградцы, переживаем тяжелые дни, но мы знаем, что вместе с нами — вся наша земля, все ее люди. Мы чувствуем их тревогу за нас, их любовь и помощь. Мы благодарны им, и мы обещаем, что мы будем все время стойки и мужественны...» [1].
Чаще всего по радио Берггольц читала свои стихи. Из поэтессы, пишущей произведения для детей, которые считались милыми, но не больше, она вдруг превратилась в олицетворение города. Стихами Ольги Федоровны дополнены главы «Дневных звезд».
…Нет, мама, не сейчас, но в близкий вечеря расскажу подробно обо всем,когда вернешься в ленинградский дом,когда я выбегу тебе навстречу.
О, как мы встретим наших ленинградцев,не забывавших колыбель свою!Нам только надо в городе прибраться:он пострадал, он потемнел в бою.
Но мы залечим все его увечья,следы ожогов злых, пороховых.Мы в новых платьяхвыйдем к вам навстречу,к «Стреле»,пришедшей прямо из Москвы.
Я не мечтаю — это так и будет.Минута долгожданная близка.Но тяжкий рев разгневанных орудийеще мы слышим: мы в бою пока.
Еще не до конца снята блокада...Родная, до свидания!Идук обычному и грозному трудуво имя новой жизни Ленинграда [1].
Даже когда от дистрофии умер ее муж, Берггольц пересилила себя – вновь по радио звучал ее негромкий голос. Конечно, она понимала, насколько важно держаться. Как и все, поэтесса привыкла к виду завернутых в простыни трупов, но не об этом говорила она с ленинградцами. Ее слова прославляли силу и мужество народа, родной город, открывшийся совсем с другой стороны. Вместо блеска шпиля Адмиралтейства – таблички «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».
В любую погоду, в любом состоянии шла Берггольц на работу. Она потом будет вспоминать, как падала от голода, немного полежав, вставала и шла дальше. А один раз – у нее тогда совсем не было сил встать – она услышала из ретрансляторов …свой собственный голос. Чтобы не лишать ленинградцев надежды, выступление Ольги Федоровны включили в записи. Никто не понял тогда, что это не прямой эфир.
Перед нами проплывают картины, написанные автором. Это истории Ольги Федоровны и ее соратников – работников радио: «…мы, голодные и слабые, были горды и счастливы и ощущали чудотворный прилив сил.
— А ведь все-таки, наверно, доживем, а? — воскликнул Яша Бабушкин. — Знаете, дико хочется дожить и посмотреть, как все это будет? Верно?
Он смущенно засмеялся, быстро взглянул на нас, блестя большими светлыми глазами, и во взгляде его была такая нетерпеливая, жадная просьба, что мы поспешно проговорили:
— Конечно, доживем, Яша, обязательно! Все доживем!
А мы отчетливо видели, что он очень плох, почти «не в форме». Он давно отек, позеленел, уже с трудом поднимался по лестнице; он очень мало спал и очень много работал, и, главное, — мы понимали, что изменить это невозможно (он тащил на себе столько работы и столько людей, один оркестр чего стоил!), мы знали, что он не умеет и не будет беречь себя, что мы лишены возможности хоть чем-нибудь помочь ему, и, наверно, потому мы поспешили ответить, что доживем, доживем, все доживем» [1]. Берггольц описывает свои встречи с разными людьми - Шостаковичем, Ахматовой, Шолоховым… И каждая из эти встреч показана с точки зрения воздействия на слушателей, вклада в общее дело. Недаром Берггольц говорит, что хранит до сих пор листки, на которых Анна Андреевна делала пометки собственной рукой. Недаром она говорит, уже от своего лица, используя столь редкое в книге местоимение «я»: «А я глядела на него, маленького, хрупкого, в больших очках, и думала:
«Этот человек сильнее Гитлера...» [1].
Берггольц включила в книгу не только свои собственные воспоминания, то, чему она стала свидетелем. Врываются в нить повествования истории, рассказанные будто сторонним человеком: «Огромное богатство свалилось в руки Зинаиды Епифановны. На неделю хватит одной, на целую неделю!.. Но подумала она: съесть это одной — нехорошо. Жалко, конечно, муки, но нехорошо есть одной, грех. Вот именно грех — по-новому, как-то впервые прозвучало для нее это почти забытое слово. И позвала она Анну Федоровну, и мальчика из другой комнаты, сироту, и еще одну старушку, ютившуюся в той же квартире, и устроили они целый пир — суп, лепешки и хлеб. Всем хватило, на один раз, правда, но порядочно на каждого. И так бодро себя все после этого ужина почувствовали.
— А ведь я не умру, — сказала Зинаида Епифановна. — Зря твой песок съела, уж ты извини, Анна Федоровна.
— Ну и живи! Живи! — сказала соседка. — Чего ты... извиняешься? Может, это мой песок тебя на ноги-то и поставил. Полезный он: сладкий.
И выжили и Зинаида Епифановна, и Анна Федоровна, и мальчик. Всю зиму делились — и все выжили». Берггольц не случайно рассказывает ту или иную историю. Все они – подтверждение великой воли ленинградцев, «Я могу рассказывать о таких случаях еще и еще и знаю, что и мне могут долго рассказывать об этом, и мы наберем тысячи примеров братской поддержки людей. И каждый, я знаю, насчитает в своей жизни не один такой пример» [1].
Говоря о героизме ленинградцев, Берггольц иногда дает свою оценку происходящему. Она рассуждает и утверждает, она имеет право говорить: «Подвергая город страшнейшим лишениям и пыткам, враг рассчитывал, что пробудит в нас самые низменные, животные инстинкты. Враг рассчитывал, что голодающие, мерзнущие, жаждущие люди вцепятся друг другу в горло из-за куска хлеба, из-за глотка воды, возненавидят друг друга, начнут роптать, перестанут работать — в конце концов сдадут город, — «Ленинград выжрет самого себя». Но мы не только выдержали все эти пытки — мы окрепли морально. …. И вот в Ленинграде, в тяжелейших условиях блокады, под пытками фашистских палачей, русский, советский человек не утратил своих навыков и черт, а наоборот, эти черты, черты социалистического человека, труженика, стали еще четче, окрепли, как бы вычеканились на благородном металле» [1].
Не только положительные примеры даются в книге, но и отрицательные. Горьким лекарством можно назвать некоторые истории. «Этим летом на Невском я видела такую картину: лежит на панели, закрыв лицо шапкой, подросток и навзрыд плачет. А рядом стоят две женщины. У одной из них он хотел стащить карточки, но вторая заметила это, задержала его и вот сейчас, стоя над ним, стыдит его:
— Ты что же, зверь, хотел сделать? Ты ее хотел жизни лишить! Ты о себе подумал, а о ней? Нет, как ты смел об одном себе думать!
— Отстань ты! — корчась от стыда, кричит из-под шапки парнишка. — Я вот пойду под трамвай брошусь, умру...
— Ну и умирай! — крикнула ему женщина. — Умирай, если ты один жить хочешь!» [1].
Дневниковые записи Берггольц позволяют не просто ощутить дух, понять мысли и чувства автора. Мы словно переносимся в момент, когда автор описывает бомбежки. Причем описание начинается со слов «сейчас», «только что».
Нас охватывает не только патриотическая гордость, но и естественный человеческий страх. Берггольц обращается к себе, к товарищам, к ленинградцам, да и ко всем нам: «Взгляни себе в сердце, товарищ, посмотри попристальней на своих друзей и знакомых, и ты увидишь, что и ты и твои друзья за трудный год лишений и блокады стали сердечнее, человеколюбивее, проще. Вспомни хотя бы то, сколько раз ты сам делился последним своим куском с другим, и сколько раз делились с тобой, и как вовремя приходила эта дружеская поддержка» [1].
Помимо всего прочего, книга «Дневные звезды» служит и достоверным фактически материалом. В ней описаны и дни, когда велись обстрелы, страшные дни самых сильных морозов, разрушительные последствия артобстрелов. Есть и будничные описания: со вниманием говорит автор о состоянии улиц, о том, как живет город, как меняется. Даются данные о том, как запускаются трамвайные линии, как в городе пытаются найти замену спичкам, что говорит информбюро и т.д. Облик города создается из мелочей: отколотая щека бронзового Лермонтова, обложенный мешками Медный всадник. Один из знакомых Ольги Берггольц даже ведет своеобразный «дневник исчезновений», куда записывает, как и когда с улиц города исчезают знаменитые памятники и не столь известные детали.
Поэтесса описывает нам и минуты радости после прорыва Блокады, и впечатления от возвращения к свободной жизни. «Мы приехали в город через несколько часов после его освобождения и были едва ли не первыми «гражданскими» ленинградцами в Пушкине… Нам завидовали отчаянно, и мы понимали это: для ленинградцев нет места, любимого более нежно, чем Пушкин. У редкого ленинградца не связано с этим зеленым, уютным, милым городком самых светлых личных воспоминаний. … Мы узнавали всё. Вот Турецкая баня — стена ее зияет пробоиной, она вся ободрана, вся в каких-то грязных пятнах, но башенка цела, и баню можно узнать. Чесменская колонна стоит посреди застывшего озера, покрытого налетом золы и гари. Арсенал цел, только у одной башенки обвалились зубцы. …
...Я не могу назвать чувство, охватившее меня с момента вступления на пушкинскую землю, даже радостью. Это чувство было сложнее, щедрее, массивнее, чем радость, и совсем непохожее на нее. В нем смешивалась не испытанная еще, распирающая, какая-то озлобленная гордость и пронзающая душу боль.
А больно было оттого, что Пушкин лежал в развалинах и ни одного человека, ни одного не встретили мы на своем пути. Немцы не оставили в Пушкине русских людей. Кого замучили и убили, кто умер от голода, кого угнали в Германию» [1].
Естественно, были разные моменты. Есть минуты, в которых голос Берггольц звучит с обидой. Тут личность автора проявляет себя больше. Перед нами история и слова «Одинокой матери», которая упрекает Ольгу Федоровну в наивности. По ее словам, писателям показывают другую сторону жизни. Они не могут понять тех страданий, которые испытывает народ. И поэтому так легко говорить Берггольц о силе духа и скорой победе. А сама Одинокая мать убедилась в обратном – в жестокости и цинизме людей: «В январе прошлого года я едва бродила, пораженная цингой и дистрофией. Я с улицы привела замерзающего мужчину, после этого еще одну девушку и подростка. Всех их я поила горячим чаем, оттирала им руки и ноги вазелином; они придут в себя, поблагодарят — только на словах, иначе я не допускала. Больше ни поесть, ни дать им что-либо я не имела возможности... Так можете себе представить, жильцы моего дома стали подозревать меня, будто я обворовываю их... И я сдала в своем порыве, так как была убита морально... Поэтому очень прошу вас — уверьтесь, оденьтесь попроще и спуститесь на две-три ступеньки пониже...» [1].
На упреки Берггольц отвечает с гордостью и строгостью: «Дорогой мой несправедливо обиженный товарищ! Во-первых, нам, ленинградским писателям, никто ничего не «показывает», ни лицевой, ни оборотной стороны. Мы не соглядатаи в своем городе, не интуристы. Мы пережили все то же самое, что и вы: тот же голод, холод, потерю близких. Поэтому-то и имеем мы право говорить с вами полным голосом, спокойно и прямо» [1]. По мнению Берггольц, которая и сама могла бы привести сотни таких примеров, важнее обращать внимание на проявление силы человека, а не его слабости. Ведь именно этим и держится город.
И здесь мы подходим к главной характеристике образа автора в книге «Дневные звезды». На протяжении всего повествования Берггольц говорит не от своего лица, не от лица работников радио, она говорит от лица всего Ленинграда. Автор старается слиться с народом, чтобы передать все, что пережито. Если и звучит Я – то это связано либо с более поздним временем, двадцать лет спустя, либо с личными переживаниями автора. Говоря о городе и его жизни, Берггольц неизменно употребляет местоимение Мы, признавая себя одной из тех, кто пережил, частью народа, частью Ленинграда.
Берггольц считает возможным говорить от лица многих, почему – сказано в ответе на письмо Одинокой матери.
Таким образом, Ольга Федоровна Берггольц в книге «Дневные звезды» передала историю, жизнь, силу Ленинграда. Она прошла весь путь вместе с ним. На основе исследования вопроса о роли авторского начала в книге можно сделать следующие выводы:
Повествование имеет несколько планов: точная и методичная передача фактов сочетается с личными впечатлениями; ко всему этому добавляются размышления и истории, переданные автором для полноты отражения жизни;
Авторское Я прямо звучит редко, в основном это случаи, связанные с осмыслением произошедшего с высоты прожитых лет, либо с очень личными переживаниями автора;
В основном, автор старается быть именно одним из многих. Поэтому практически везде в дневниковых записях звучит не местоимение Я, а местоимение Мы.
Свой взгляд на этот вопрос О.Ф. Берггольц выразила всего в четырех строках:
И мне любой дороже славы,что я ценой моей зимывладею счастием и правомв стихах поставить «я» как «мы» [1]
Список использованной литературы
Берггольц, О.Ф. Дневные звезды [Электронный ресурс] - militera.lib.ruБанк, Н.Б. Ольга Берггольц. Критико-биографический очерк [Текст] / Н.Б. Банк. – М.: Советский писатель, 1962. – 172 с.
Кетлинская, В. Испытание [Текст] / В. Кетлинская // Вспоминая Ольгу Берггольц. – Л.: Лениздат, 1979. – С. 117 – 120.
Павловский, А.И. Голос [Текст] / А.И. Павловский // Вспоминая Ольгу Берггольц. – Л.: Лениздат, 1979. – C. 160 – 171.
Павловский, А.И. Стих и сердце. Очерк творчества Ольги Берггольц [Текст] / А.И. Павловский. – Л.: Лениздат, 1962. – 304 с.
Хренков, Д.Т. От сердца к сердцу. О жизни и творчестве Ольги Берггольц [Текст] / Д.Т. Хренков. – Л.: Сов. писатель, 1982. – 256 с.

Приложенные файлы

  • docx File5
    Размер файла: 39 kB Загрузок: 0